Чтение онлайн

– Почему моя овечка не пойдет и не посмотрит сама?

Сюзетта бросилась на шею негритянки, грудь которой мягкой волной опустилась до самой талии.

– О, Мэмми! – воскликнула она, воспламененная этим предложением. – Ты самая лучшая, самая умная нянька на свете!

Когда Эрнст был пробужден из своего забытья мягким дуновением зефира, который веял через настежь распахнутое окно, он вместо белокурой нимфы своих лихорадочных снов обнаружил возле своего ложа богиню с горящими глазами. На хорошеньком лице Сюзетты появилась нежная улыбка, едва ли она заметила, что отрешенные глаза Эрнста, в которых была видна слабость только что перенесенного приступа лихорадки, устремлены на нее. Она склонилась к нему и мягко провела вдоль висков юноши, на которых застыли прозрачные капельки пота, своим носовым платком, от которого веяло ароматом духов «Вуаль де Пари».

– Я необыкновенно рада, что вы выздоравливаете, – сказала она предельно мягким голосом. – Вы нам причинили столько хлопот, месье!..

От ее прикосновения, легкого, как прикосновение опавшего лепестка, Эрнст закрыл глаза. Когда он их снова открыл, то обнаружил Сюзетту все еще склоненную над ним. Ее большие, темные глаза вплотную приблизились к его лицу, и он почувствовал, как несколько горячих капель упали на его лицо. Смутившись, он попытался вглядеться в ее черты.

– Мадемуазель, вы плачете?

Его голос звучал сокрушенно. Но сколь слабым он себя ни чувствовал, его взгляд не мог не устремиться на те совершенные прелести, которые открылись его взору в такой осязаемой близости. При взгляде на них в Эрнсте молниеносно ожило сознание мужской принадлежности. В последние дни, проведенные им в качестве гостя Мэзон д'Орфей, он заметно поправился, и даже если лихорадка, бушевавшая в его жилах, еще напоминала о себе, то лишь тем чувствительнее был он по отношению к тем прелестям, которые столь заманчиво представляли его взору. В его нежном сердце совершенное тело Сюзетты сплавилось воедино с милым образом отдаленной возлюбленной. В той промежуточной области между сном и действительностью, в которой витал его дух, стирались грани между реальностью и мечтой, и ему начинало казаться, что он вновь вместе с Амелией в обвитой розами беседке.

Его руки сами собой легли на стройную гибкую талию Сюзетты, и вот уже его растрескавшиеся от лихорадки губы прижались к ее губам, благоухающим и прохладным, а его язык, раздвинув милые розовые лепестки, овладел ртом, который оказался даже слишком податливым.

Сюзетта, в определенном, конечно, смысле, была еще совсем невинная девушка. Но она обладала темпераментом зрелой женщины и была одновременно – а что здесь важнее, выбирайте сами – самым страстным образом влюблена в Эрнста, который в свою очередь тоже томился от любви. Так что у нас не должно вызвать удивления ее поразительно быстрое превращение из беспечной девушки в любящую женщину в ту минуту, когда она оказалась у порога исполнения своего страстного желания.

Эрнст, полуоглушенный ароматом ее духов и жаром ее тела, инстинктивно дотронулся до золотых плодов, которые с готовностью раскрылись ему навстречу. Его губы искали прохладу, обхватывая упругие, твердо выдающиеся вперед бутончики сосков, которые, напрягаясь, воспламеняли его к новому, еще более необузданному жару.

Возбуждение, пронзившее его как электрический ток, заставило резко набухнуть некую часть его «Я», уже не раз блестяще подтверждавшую свои мужские качества. С его губ слетел долгий, прерывистый вздох, и он, схватив пылающую ручку Сюзетты, прижал ее к своему телу.

– О, ангел мой, моя Амелия!.. – выдохнул он, до предела разгоряченный этим прикосновением.

Сюзетту всю передернуло. Она почувствовала себя задетой самым болезненным образом, настолько неуместно прозвучало это имя в данной ситуации. Она резко отдернула руку и вырвалась из его объятий.

– Я не ваша Амелия! – отрывисто сказала она, унимая волнующуюся грудь и выпрямляясь.

Эрнст пришел в себя и впервые за время знакомства с Сюзеттой взглянул на нее осмысленным взглядом. Он бы не был мужчиной, если бы ему не понравилось то, что он видел: черные локоны вокруг изящного овала лица, на котором пылали два темных солнца ее глаз, сладострастно раздувшиеся крылья носа и полный, чувственный напрягшийся рот, крутые холмы двух безупречных сияющих грудей, отделенные друг от друга узкой тенью глубокой лощинки, талия, столь тонкая, что сильный мужчина смог бы ее охватить двумя ладонями.

В комнате было сумеречно, горели свечи. Сюзетта стояла к ним спиной, так что свет обтекал ее контуры золотым ореолом. Для Эрнста, чья чувствительная душа только что вынырнула из Глубин лихорадочных видений, она показалась не по-земному красивой, неким явлением из другого мира.

– Извините меня, мадемуазель, – неуверенно сказал он. – Вероятно, я грезил. Мне только что казалось, что со мной в комнате Амелия, и вдруг я вижу вас…

В его голосе сквозило столь сильное восхищение, что Сюзетта решила простить ему мысли о другой. Уж она-то позаботится, чтобы Амелия в дальнейшем все более и более отдалялась и бледнела, постепенно обращаясь в нереальность, становясь для него видением из снов. Отсутствие соперницы и ее собственное полное жизни и радости присутствие не смогут не оказать влияния на Эрнста.

Сюзетта решила заново приступить к делу, на этот раз – более осмотрительно. Она пододвинула к кровати уютное кресло с подлокотниками и грациозным движением, на миг обнажившим ее изысканно сложенные ножки, села в него.

– Расскажите мне о вашей Амелии, – кротко сказала она. – Вы, вероятно, очень любите ее?

Щеки Эрнста покраснели, а сердце часто застучало. Но причиной указанных явлений стал вовсе не образ Амелии, всплывший перед его глазами, а, напротив, – созерцание прелестей, совершенно невинно, казалось, выставленных Сюзеттой напоказ.

– Не будем говорить об Амелии, – сказал Эрнст почти нетерпеливо. – Лучше расскажите о себе, о вашей жизни здесь. – В этот момент он вспомнил, что никто иной как Сюзетта подобрала его, больного и израненного, когда он сошел на берег Сан-Доминго. – Вы были очень добры ко мне.

Сюзетта засмеялась. Ее губки расцвели от смеха, как летний цветок.

– Вы были очень больны друг мой, и я счастлива, что вам сейчас опять лучше, – с жаром сказала она.

– Мне достаточно хорошо, чтобы благодарить судьбу за то, что она привела меня в ваш дом, – с энтузиазмом подхватил Эрнст. Он был очарован присутствием Сюзетты. То, что ни разу не удалось прекрасной Александрине, а именно – отвлечь его от мысли от Амелии, не представило ни малейшего труда для Сюзетты. Может быть, тому способствовала отдаленность, величайший, как известно, враг любящих сердец, но, так или иначе, наш Эрнст был охвачен подлинным упоением чувств, которое бежало по его жилам, как легкое, изысканное вино.

В разговоре с ней к нему мигом вернулись силы, в течение всей лихорадки уходившие на борьбу с недугом, и Эрнст больше чем когда-либо за последние недели почувствовал себя мужчиной. Правда, ему уже приходилось подавлять страстные порывы. Он обладал многими женщинами за свою жизнь, но с того момента, когда открыл, что любит Амелию, он оставался непоколебимо верным ей. Эта верность до такой степени стала его привычкой, что даже сейчас, когда Сюзетта сумела склонить на свою сторону большую часть чувств, предназначенных, вообще-то, для Амелии, ему и в голову не пришло, что можно пожертвовать своей любовью к далекой Амелии ради более реального и материального влечения.

Сюзетта, которая прекрасно видела смятение, охватившее чувствительную натуру Эрнста, в тот же момент вычислила способ искусно раздуть огонь, ею самою в нем разожженный: она решила в момент накала страстей первой уйти от него и оставить бедного юношу наедине со своими мыслями. Ее женская природа подсказала ей, что на данной стадии страсти ничто так не разжигает огонь, как сознательная разлука. Довольная собой, она бегло и мягко поцеловала Эрнста, пожелала ему спокойной ночи и ушла, сознавая, что в ближайшее время он будет занят исключительно ее прелестной, юной персоной.