Чтение онлайн

В этот день я был в пути еще меньше, чем накануне, потому что, как только нашел подходящее место для ночлега, сейчас же принялся за работу: сделал челночок, выстругал планку и сплел сеть. Я был приучен к этой работе с тех пор, как начал шевелить пальцами по своей воле, и связать сеть для меня ничего не стоило. За обедом я имел удовольствие полакомиться раками, которых наловил новой сетью и сварил в котелке на костре из собранных на берегу лучинок и высохших водорослей.

Но благополучие не может длиться долго: я расположился со своей кухней под прикрытием крутого берега, и дым маленькой струйкой поднялся кверху. Это привлекло внимание таможенного сторожа, и я видел, что он склонился над краем обрыва, чтобы посмотреть, откуда идет дым. Потом он удалился, не говоря ни слова, но вечером, когда я искал какой-нибудь шалаш, чтобы переночевать, он смотрел на меня уж очень подозрительно.

Действительно, моя фигура должна была обращать на себя внимание. Представьте себе мальчика, у которого за спиной привязана доска – мой фрегат, через одно плечо перевязана бечевка, на которой болтается котелок, через другое плечо перевязана сеть и узелок в руках.

Я сам чувствовал, что моя особа не могла внушать доверия порядочным людям. Всякий раз, когда я проходил через деревню, встречные крестьяне останавливались и оглядывали меня с любопытством, и никто не заговаривал со мной, вероятно, только потому, что я всегда прибавлял шагу. Что если сторож придет спросить, что я здесь делаю, и захочет меня остановить? Мне стало страшно, и я свернул на первую же попавшуюся мне на пути дорогу, ведущую от берега. Я знал, что сторож не может уйти со своего поста, а потому он не будет меня преследовать.

Я нашел в поле стог и решил переночевать в нем, но из боязни быть застигнутым работниками, которые придут переворачивать сено, я решил уйти сейчас же, как только меня разбудила предрассветная свежесть и птичьи голоса. Мне еще очень хотелось спать, и ноги нестерпимо болели, но нужно было уходить, – ничего, досплю днем.

Часы моих завтраков и обедов определялись не аппетитом, а отливом моря, когда я мог что-нибудь поймать себе на мелководье. Если прилив был в восемь часов утра, то я мог пообедать только в двенадцать. Как только вода начинала спадать, я отправлялся на охоту. Для завтрака мне достаточно было и одного краба, но чтобы избавиться от невольного поста, я решил наловить чего-нибудь про запас. На этот раз я поймал много раков, три довольно приличных палтуса и одну камбалу.

Когда я вернулся на берег поискать места, где бы расположиться и сварить себе обед, я встретил даму, которая прогуливалась с двумя девочками: она учила их отыскивать раковины деревянными лопатками.

– Послушайте, мой милый, – сказала она, останавливая меня, – много вы наловили?

У нее были прекрасные светлые волосы, большие голубые кроткие глаза и нежный голос. Это были первые ласковые слова, которые я услышал за четыре дня. Маленькие белокурые девочки были прехорошенькие, и я нисколько не испугался их появления и не подумал бежать.

– Да, – ответил я, останавливаясь, и открыл свою сеть, где возились раки.

– Не продадите ли вы мне ваш улов? – спросила она.

Вы понимаете, как мне понравилось это предложение, я уже видел большой каравай хлеба и слышал запах его хрустящей корочки.

– Что вы хотите получить за все?

– Десять су, – сказал я наудачу.

– Десять су? Одни только раки стоят, по крайней мере, сорок су. Вы не знаете цены своему товару. Разве вы не рыбак?

– Нет.

– Вы ловите рыбу для удовольствия? Пожалуйста, продайте мне все; я вам дам за раков сорок су и за рыбу еще сорок. Хотите?

И она протянула мне две монеты.

Я был так ошеломлен этим великолепным предложением, что не нашелся даже, что ответить.

– Ну, что же вы? Соглашайтесь, – уговаривала она, – вы можете купить на эти деньги все, что захотите.

Она вложила мне в руку четыре франка; одна из девочек опрокинула в свою корзинку раков, а другая переложила в свою сетку рыбу.

Четыре франка! Едва мои покупательницы отвернулись, как я принялся исполнять сумасшедший танец на песке. Четыре франка!

В четверти лье отсюда находилась деревушка, я направился к ней, чтобы купить там два фунта хлеба. Я теперь никого не боялся: ни жандармов, ни сторожей. Если кто-нибудь меня встретит и спросит о чем-нибудь, я покажу ему четыре франка и скажу:

– Оставьте меня в покое, вы видите, я не нищий.

Но я не встретил ни жандарма, ни сторожа, зато не нашел и булочной. Я два раза пробежал из конца в конец единственную улицу в деревне, видел чайную, бакалейную лавочку, видел трактир, но нигде не продавали хлеб.

А между тем мне нужен был именно хлеб. Деньги звенели у меня в кармане, и уйти из деревни без хлеба я не мог. Моя робость исчезла, я смело подошел к трактиру и попросил трактирщицу, сидевшую на пороге, указать мне, где живет булочник.

– Здесь нет булочника, – ответила она.

– Тогда, может быть, вы продадите мне фунт хлеба?

– Мы не продаем хлеб, но если вы голодны, мы можем накормить вас обедом!

Через открытую дверь несся запах капусты, и слышно было клокотание кипящего супа на плите. Мой голод не мог устоять перед таким искушением.

– А сколько будет стоить обед?

– Одно блюдо – похлебка из капусты с салом и хлеб – тридцать су, не считая сидра.

Это было страшно дорого, но даже если бы она сказала четыре франка, я бы все равно вошел. Трактирщица ввела меня в маленькую грязную комнатку с низким потолком и положила на стол каравай хлеба весом около трех фунтов. Этот каравай меня погубил. Капуста была жирная, и я, вместо того, чтобы есть ее вилкой, накладывал ее на хлеб, как бутерброд, толщина куска хлеба для меня имела сейчас самое большое значение.

Бутерброд я съел очень быстро, потом второй, потом третий. Это было так вкусно! Каравай заметно уменьшался. Я отрезал еще и четвертый большущий кусок и решил, что он будет последним; но когда я его съел, то оказалось, что капусты еще немного осталось, и я опять принялся за хлеб; теперь от него осталась уже только маленькая краюшка. Что же, это был единственный случай за много-много дней, когда я мог поесть, я решил им воспользоваться и съел последний кусок.

Я думал все это время, что в комнате нахожусь один. Но какой-то неясный шум – то ли смех, то ли шепот – заставил меня оглянуться. Сквозь занавешенное стекло из-за двери на меня смотрели трактирщица, ее муж и служанка, и все они потихоньку смеялись.

Я сконфузился.

Все трое степенно вошли в комнату, трактирщица спросила:

– Вы хорошо пообедали? – и они расхохотались.

Я поспешил уйти, предложив ей за обед сорок су.

– Да, я беру со всех посетителей по тридцать су за обед, но с обжор можно и сорок, – рассмеялась она снова и не дала мне сдачи.

Я уже переступил порог трактира, когда она крикнула мне вслед:

– Осторожнее, не бегите так быстро, а то можете лопнуть! – и вся троица покатилась со смеху.

Несмотря на это предостережение, я бежал, как вор, за которым гнались, и только пройдя порядочное расстояние от деревни, замедлил шаг.