Чтение онлайн

Когда я проснулась, была почти ночь, и няни рядом не было. Я спросила у того человека, где моя няня. Он ответил мне, что, если я хочу, он меня проводит к ней. Я пошла с ним. На тротуарах было много народу, балаганы были ярко освещены, играла музыка. Он взял меня за руку, и мы шли довольно быстро.

Вскоре мы оставили толпу позади и вышли на большую дорогу, по обеим сторонам которой росли деревья. Фонарей почти не было, и только кое-где в окнах домиков мелькали огоньки.

Мне стало страшно. Человек, который вел меня за руку, почувствовал, что я отстаю, и потянул меня сильнее. Он предложил понести меня, но я отказалась. Когда он хотел взять меня на руки, я закричала. Проходившие мимо солдаты остановились.

– Зачем вы кричите? Ведь мы идем к маме, – сказал человек, по-прежнему держа меня за руку.

Я пошла с ним дальше. Дорога была очень длинной, и я ее совсем не узнавала. Мы прошли мимо темных стен, через какие-то ворота, где стояли часовые, и вошли в лес, который показался мне бесконечным. Здесь мне стало по-настоящему страшно, и я остановилась.

– Будешь ли ты идти как следует, негодная? – закричал он грубо. – Иди же поскорее, или я тебя…

Тут никого не было, и он меня потащил уже без всяких уговоров; я шла и плакала. Мне не было еще и пяти лет, я не могла быть храброй и все время думала о маме.

Не знаю, сколько времени мы так шли, но я очень устала, когда, наконец, мы увидели огоньки какой-то деревни. На площади около деревянного забора стояли балаганные кареты. Мы вошли в одну из них. Там была безногая женщина, которая пила водку.

Он что-то сказал ей на ухо. Оба они долго рассматривали меня, наконец она сказала:

– А ты разве не видишь? У нее родинка на щеке.

У меня на щеке была маленькая родинка, теперь там ямочка.

– Ну, так что же, – отвечал он, – разве ее нельзя вывести?

Мне стало еще страшней, и я опять спросила: «Где же моя мама?»

– Она придет завтра утром, милочка, – сказала женщина, – сегодня надо быть умницей и поскорее лечь спать.

– Она, может быть, голодна, – сказал человек.

– Ей дадут сейчас поку-у-ушать, – протянула женщина, пристально рассматривая меня.

Я только теперь заметила, что у нее нет ног. Она поворачивалась и перемещалась на руках. Я удивилась, но не успокоилась. Она дала мне в котелке гороховой каши, и я с аппетитом поела.

– Какая хорошенькая девочка, – говорила она, не сводя с меня глаз, пока я уничтожала горох без соли и масла, – и кушает она хорошо.

Она не знала, что это была моя любимая еда, но дома мне давали ее чрезвычайно редко: я часто болела, и доктор запретил мне есть горох. Он позволял мне давать только молоко и яйца.

– Теперь пора спать, – сказала она, когда я поела.

Она вытащила откуда-то простыню и матрац, постелила мне, и я легла. Рядом были еще две постели.

– Спать в карете очень забавно, не правда ли? – спросила напоследок хозяйка, но я уже не могла ей ответить – я спала.

Когда я проснулась, мне показалось, что постель подо мной подпрыгивает. Я думала, что я все еще сплю и мне это снится. Меня бросало то направо, то налево, я слышала звон бубенчиков и цепей. Над моей кроватью было маленькое оконце, через которое в карету попадал свет. Я стала на колени и выглянула: давно уже был день, за окном бежали деревья, вдали на лугу виднелась речка. Я принялась кричать: «Мама, мама!» Грубый незнакомый голос ответил мне:

– Мы едем к ней.

Но я не поверила ему, испугалась и закричала еще сильней.

Вошел человек, которого я еще не видала: он был высок – его голова в полицейской фуражке касалась потолка кареты.

– Если ты будешь кричать, я тебя убью, – сказал он, глядя на меня в упор.

Ты можешь представить себе, как я закричала. Он протянул ко мне руки, точно собираясь задушить. Я давилась рыданиями, не в силах перестать плакать.

Как только он вышел, я кинулась искать свое платье, чтобы одеться, но я его не нашла, а спросить не посмела, поэтому так и осталась лежать в постели.

Карета ехала долго, то грохоча по мостовой, то пробираясь по песку. В окно я увидела, что мы проезжаем через деревню. Наконец мы остановились. Появилась безногая женщина.

– Сейчас, моя милочка, мы будем у мамы.

Она говорила со мной ласково, и я приободрилась.

– Я бы хотела одеться.

– Я затем и пришла, чтобы тебе помочь: вот твое платье.

И она подала мне старое грязное платье.

– Это не мое платье.

– Но ты должна надеть его.

Мне хотелось возмутиться, разорвать в клочки эти лохмотья, но безногая женщина так внушительно смотрела на меня, что я не посмела ее ослушаться.

Когда я оделась, карета уже стояла. Женщина мне сказала, что я могу выйти. Мы остановились в поле. Кругом, сколько мог охватить глаз, расстилалось все то же поле. Человек в полицейской фуражке раскладывал огонь прямо на дороге. На трех связанных лыком палках над костром висел котелок.

Безногая женщина оставалась в экипаже, человек подошел к карете, взял ее на руки и опустил на дорогу.

– Родинка, – сказала она, глядя на меня.

– Это правда, я не подумал об этом.

Этот злой человек схватил меня и стиснул между своих ног. Мои руки он держал так крепко, что я не могла даже двинуть ими. Одной рукой женщина приподняла мою голову, а другой ножницами срезала родинку с моей щеки.

Кровь брызнула во все стороны, залила мне рот и платье. Я думала, что она собирается меня убить, и попыталась укусить ее. Она невозмутимо приложила мне что-то к щеке, жжение было очень сильным, но кровь остановилась.

– Оставь ее теперь, – сказала она человеку.

Она думала, что я брошусь бежать, но я бросилась на нее и начала бить ее изо всех сил.

Она так рассердилась, что чуть не задушила меня, но человек в фуражке отнял меня и бросил в карету. Там они меня заперли.

Продержали они меня запертой целый день, без пищи и воды. Только вечером они наконец открыли дверь, и я прежде всего спросила:

– Где моя мама?

– Она умерла, – ответила безногая женщина.

Сидя взаперти, я размышляла и старалась понять, что все это значит.

– Неправда, – сказала я, – моя мама не умерла, а вы – воровка.

Она рассмеялась, а меня это разозлило.

Около месяца я провела с безногой женщиной и с человеком в полицейской фуражке. Они думали, что меня можно укротить, как укрощают животных, – голодом, но они ничего не могли добиться: пока я была голодна, я делала то, что от меня требовали, но как только меня кормили, я отказывалась наотрез. Безногая женщина знала, что я никогда не прощу ей операции с моей родинкой, и она несколько раз говорила, что боится меня и что будто я могу броситься на нее с ножом.