Чтение онлайн

В первые годы своего появления на страницах газет и журналов, на экранах телевизоров, на радио это слово вызывало к себе отрицательное отношение у языковых пуристов. У меня тоже. Я даже сочинил по этому поводу «чукотскую» частушку:

Но через какое-то время оно стало выскакивать у меня изо рта как-то само собой вместе с обычными словами.

Что же касается сути нашего менталитета, то в определенном отношении он характеризуется той легкостью, с какой подобные чужеродные словеса входят в нашу речь. Но если искать эту суть не в образованном слое русского народа, а во всем народе в целом, то тут, пожалуй, лучше обратиться к важнейшим понятиям, укорененным в русском языке. К такому, например, как работа, труд.

В русском языке слова рабочий и раб имеют один и тот же корень. Так же, как один и тот же корень наличествует в словах труд и трудно. Тогда как в английском рабочий — это worker, а раб — slave, — ничего похожего. Физический труд по-английски labour, а трудно — difficult — тоже ничего похожего.

В Советском Союзе усердно работавшего человека стали называть «работяга» — словом, образованным по аналогии со словами бродяга, бедняга, коняга.

Наконец, об отношении к работе русского народа красноречиво свидетельствуют русские пословицы и поговорки: «От работы лошади дохнут»; «Работа не волк — в лес не убежит»; «Дураков работа любит»; «Работа не… — постоит и неделю».

При советской власти появилась еще одна: «Где бы ни работать, лишь бы не работать». Но было бы неверно за все эти филологические феномены предъявлять счет именно и только тоталитарному режиму СССР. Они укоренены глубоко в истории страны. Наиболее отчетливо об этом свидетельствует такой фундаментальный «вещдок», как неделя.

Где бы ни работать, только бы не работать… Вот и весь наш менталитет.

Как на ладони.

Очень интересным для меня оказалось наличие в русском и английском языках свидетельств того, что предки наших народов говорили на одном языке: день — day, ночь — night, солнце — sun, месяц (луна) — moon, матерь — mother, брат — brother, сестра — sister, дочь — daughter, сын — son, один — one, два — two, три — three, семь—seven, двенадцать — twelve, быть — be, делать — do, любить — love, вода — water, есть (в смысле питаться) — eat, яблоко — apple, древо — tree, новый — new, струя — stream, холод — cold, пламя — flame…

Особенно показательны слова с соседствующими коренными согласными б и р. Поскольку согласные вообще образуют скелет слова и дольше сохраняются в первоначальном виде, они способны доносить до нас разнообразную информацию из глубочайшей древности. В частности, упомянутые согласные донесли до нас сведения о том, где обитали общие предки русских и англичан. Припомним русские слова, связанные с лесом: бор, боровик, береза, бревно, брус, брусника, барбарис, бересклет, боярышник, берлога, бурый, барсук, бирюк (волк), борода и бровь (как мох у дерева), бурундук, бортничество, собирательство.

И берендеи (лесные духи?), возможно, сюда же. А вот некоторые английские слова с теми же согласными: birch (береза), branch (ветка), bar (брусок), board (доска), brace (подпорка, распорка), bracken (папоротник), brake (чаща, кустарник), browse (молодые побеги), berry (ягода), bear (медведь), brown (бурый). А пчела у них — bee, без r, — наверное, чтобы не путать с медведем.

И говорили на одном языке, и жили в одном и том же месте — в березовом лесу, полном ягод и медведей.

А еще мне кажется подозрительным, что те же согласные бр входят в состав таких «ветреных», с северным оттенком, слов, как Борей, бореальный, буран, буря, бора (ураган в районе Новороссийска). С чего бы это?

Не оттого ли, что самые сильные ветры валили деревья, устраивали бурелом?

Пробирали насквозь?

Заставляли произносить: бррр?

Самое трудное для иностранца в зрелых годах не читать по-английски, не писать и даже не говорить, а понимать, что тебе говорят. Разница между нормативной речью и разговорной — не меньше, чем между каллиграфией и скорописью. Безударные звуки редуцируются, гласные становятся все на одно лицо, создается множество звуковых рефлексов — взаимовлияний соседствующих звуков, слова сливаются между собой, а попадая во фразеологические сочетания, принимают совсем иные значения. Уж не говорю о жаргоне. Поэтому выученный на пятерку в школе или вузе иностранный язык может служить лишь фундаментом, на котором еще предстоит выстроить пригодное для обитания жилище. Пятилетний ребенок может сделать это за неделю, десятилетний — за месяц, мужчина до тридцати лет и женщина до сорока — за год, человек пенсионного возраста, в лучшем случае, — лет за пять-шесть. В худшем же, в особенности это относится к мужчинам, чьи вербальные способности, как правило, хуже, чем у женщин, — не могут никогда.

Наилучшим способом постижения чужой речи служит, конечно, погружение в нее в процессе повседневной жизни, когда все слышимое функционально связано с теми или иными предметами и действиями и запоминается на уровне условного рефлекса. К сожалению, у меня такого полноценного погружения в океан английской речи не получилось. С самого начала канадского периода моей жизни я оказался в так называемом русском районе, населенном в основном выходцами из Советского Союза и государств, на которые он распался. Русская речь постоянно звучала вокруг меня, где бы я ни находился — на улице, в парке, в магазинах, в офисах врачей, в банках. Было полно русских книг и газет. Можно было слушать русское радио и смотреть русское телевидение. Поэтому на пятом-шестом году пребывания в Канаде я мог: заполнить анкету, чек, бланк заявления; понять общий смысл прочитанного в книге, журнале, газете; написать письмо — личное и деловое; изложить свои нужды в магазине, банке, кабинете врача и больнице, государственном учреждении.

Но понять, что мне говорили по телефону, что вещали по радио и телевидению, о чем беседовали киногерои, мне было крайне трудно, я не всегда умел ухватить даже тему разговора.

Кроме всего прочего, дело вероятно, и в том, что устная речь изменяется гораздо быстрей письменной.

Недаром хорошие врачи при первом знакомстве с новым пациентом расспрашивают его о том, чем болели его родители, а самые лучшие просят рассказать и про дедушек с бабушками. Все мы чем-то походим на наших предков. Вот и во мне, например, явно сказываются гены маминого дедушки Иосифа.

Я всегда любил фантастику — прежде всего за то, что она пробуждает новые взгляды на мир. И все мои друзья ее любили за то же самое.

Поэтому в своем журнале — «Химия и жизнь» мы публиковали кое-что, не признаваемое «настоящей» наукой. Так, первыми из массовых изданий мы напечатали и ставшую ныне широко известной историческую гипотезу академика-математика Фоменко, развивающего взгляды шлиссельбуржца Морозова, изложенные в его знаменитом труде «Христос». Морозов считал, что события, о которых повествуют евангелисты, на самом деле происходили не в древности, а в Средние века, и не в Палестине, а в Италии.