Чтение онлайн

Что же касается охотников, то они часто хватаются за оружие, объявив войну тому или иному животному по первому же удобному поводу. Но впоследствии обнаруживают, что истребляли своих собственных друзей. Я вообще заметил, что спортсмены-охотники склонны поднимать ложную тревогу, «заботясь» о спасении того или иного вида, а на самом деле расширяя свои законные возможности. Не дай Бог заметят, как ямайский канюк пикирует, чтобы сцапать птенца перепела, — охотники немедленно заявляют, что пора истребить всех ямайских канюков. А если они уличат пайсано в поедании яиц виргинской куропатки — провозгласят против него священную войну.

Однажды мне пришлось злоупотребить всем политическим влиянием, на которое я только был способен, чтобы прекратить войну охотников против соколов в своем родном округе. На эту войну были подняты целые школы — за каждого убитого сокола дети поощрялись призами. Вид сокола во внимание не принимался. Даже пустельга воробьиная — самый крошечный из соколов, единственный представитель рода Falco в Центральном Техасе, великий враг саранчи и определенно самый красивый из местных соколов — была обречена на погибель. К счастью, окружной инспектор по общественному образованию оказался человеком цивилизованным и положил конец этой отвратительной кампании.

Смотритель арканзасского заповедника близ Остуэлла в Техасе при мне убил пайсано: мол, чтобы защитить гнездящегося перепела. Я настоял на вскрытии убитой птицы — ее зоб был набит лишь остатками кобылки. В тот сезон популяция кобылки, поедающей травы и растения, которыми питаются перепела, резко возросла. То есть в данном случае убит был не враг перепела, а его друг.

Хотя иногда пайсано действительно проявляют вредные привычки. Например, налетают на гнезда и поедают яйца. Но ведь, с другой стороны, разве собаки порой не воруют куриные яйца? Неужели разумно убивать всех пайсано за грехи одного? Все равно что истребить всех собак за провинность одного лакомки.

Ученые установили, что бурые пеликаны в основном питаются непромысловой рыбой, однако их беспощадно преследуют на побережьях Техаса, убивают на лету из чисто спортивного интереса, разрушают места их гнездовий. В 1932 году я обнаружил на Птичьем острове рядом с Цветочным утесом сплошные разрушенные гнезда и огромное количество разбросанных вокруг пеликаньих яиц — шагу нельзя было ступить вдоль берега!

Но пик абсурдности пришелся несомненно на Англию, где охотники потребовали истребления ласточек, поедающих поденок, комаров и других насекомых, в результате чего форель якобы погибает с голоду!

Мне даже кажется, что если страсть некоторых спортсменов к убийству невозможно удовлетворить за счет лимитированного объема охоты, она переключается на истребление других форм жизни. Психологи достоверно установили, что в своей основе наши действия управляются не столько разумом, сколько желаниями. Мы делаем то, что нам хочется делать, и, если наши действия противоречат моральным или иным принципам, мы подключаем разум для их оправдания. Сначала действуй, а потом узнавай о допустимости своих действий и, в случае чего, используй рассудок для их защиты — такова, видимо, избитая логика человеческого поведения.

Я уверен, что в описанном выше случае охотник, убивший пеликана, вовсе не был знаком с научными данными об особенностях питания этой очаровательной, хотя и несколько гротескной птицы, всегда напоминающей мне летящего ребенка. Он убил его просто из импульсивного желания убить. А уж потом, наверное, оправдывал себя россказнями рыбаков, считающих пеликана злейшим врагом промысловой рыбы.

Мне редко встречались охотники, которых удавалось убедить, что на свете немало людей, предпочитающих любоваться природой, а не истреблять ее. В большинстве же своем незатейливые спортсмены-охотники считают подобное отношение к живой природе либо глупостью, либо показухой. С их точки зрения (и тут я имею в виду также производителей и продавцов охотничьих принадлежностей от рыболовного крючка до крупнокалиберных ружей), вся природная жизнь принадлежит им, их права на нее первостепенны, а значит, все другие соображения должны отступить на второй план. И большая голубая цапля, торжественно проплывающая на своих уверенных крыльях, и мухоловка — красный фонарик на голубом фоне, и чайка, взмывающая вверх с грацией, которую не в силах запечатлеть никакой художник, — все это лишь живые цели для испытания либо мастерства охотника, либо качества его ружья.

Лишь изредка деятельность организованных охотников приносит природе благо. Так, Америка совместно с Канадой провела акцию восстановления водных ресурсов и болотистых мест обитания уток и гусей. Для воплощения задуманного понадобилось немало сил, энергии и знаний. Но в результате акция обернулась неоценимой пользой не только для гусей и уток, но и для массы других птиц, предпочитающих болотистые места: их непрошеные стаи не замедлили воспользоваться новоявленным гусиным раем.

С точки зрения натуралиста, самым опасным врагом природы является все-таки не охотник. В конце концов их общества — это четко организованные структуры, хорошо финансируемые и проявляющие заботу по отношению ко всем видам вымирающей дичи. Они сразу издают соответствующий закон и следят за его соблюдением.

Нет, более всего следует опасаться ученого, охваченного страстью к коллекционированию. Он обладает особым чутьем на виды, грозящие исчезновением. Гнездо, горстка яиц, образец или серия образцов исчезающей птицы — вот его бесценная добыча. Известно, что стремление коллекционеров заполучить какой-нибудь уникальный экземпляр или образец — будь то картина, книга, драгоценный камень или птичьи яйца — приводило к тысячам преступлений.

Такие ученые-убийцы в чем-то напоминают мне собак, сторожащих стадо: порой в них просыпается древняя волчья жажда крови, и они начинают брать дань жертвами от стада, которое сами должны охранять. Такие собаки более опасны, чем волки, — не только потому, что стадо доверяет им, но и потому, что они хорошо знают повадки своих жертв.

Один мой друг, владелец ранчо, обучает собак свирепой породы охранять его коз, отнимая однодневных щенков от их матери и подбрасывая их козам, которые вскармливают малышей своим молоком. Щенки привыкают к запаху коз, принимают их молоко за молоко родной матери. Подрастая, они выходят с козами в поле под присмотром опытного мексиканского пастуха, по-прежнему не зная ничего, кроме жизни коз, козьего молока и козьего запаха. В конце концов у них совершенно естественно проявляется инстинкт охраны коз. Такие собаки защищают вырастившее их стадо не только от волков, но и от чужих собак, которые частенько оказываются опаснее диких хищников.

Не могу я забыть и совета, который этот мой друг дал соседу, желавшему воспитать своих собак таким же образом: «Они ни в коем случае не должны знать вкуса козьей крови».

В области, простирающейся от техасского города Браунсвилла вдоль границы с Мексикой почти вплоть до Тихого океана, можно добыть дюжины редких для США видов, просто пересекающих мексиканскую границу. Все они — редкие в Соединенных Штатах, а некоторые редкие и вообще — в абсолютном исчислении. Естественно, в эту приграничную область отправляется много экспедиций. Однако количество образцов далеко превосходит нужды научных исследований. Я подозреваю, многие ученые-коллекционеры не раз и не два попробовали здесь «козьей крови».

Неразборчивое собирание экспонатов грозит исчезновением редким формам растительной жизни. Почти сто пятьдесят лет назад Вордсворт деликатно протестовал против бездумного собирания полевых цветов. «Я надеюсь, ботаники не обидятся, если я предостерегу их от неоправданного сбора прекрасных редких растений, — писал он в характерной для него учтивой манере. — Ведь именно так они извели в горах Йоркшира целые виды цветов — к великому сожалению местных любителей природы».

Спустя девяносто лет сэр Патрик Геддес высказался на этот счет уже в менее примирительном тоне: