Чтение онлайн

Бергсон вообще считает, что жизнь — это движение, совершаемое в природе материнской любовью. «Природа, — пишет он, — заставляет каждое поколение с любовью склоняться над следующим. Она демонстрирует нам, что каждое живое существо — это прежде всего факт дальнейшего развития».

Наше общение с животным миром в ранние периоды человеческой истории было гораздо более тесным и широким — человек входил в контакт со многими дикими животными. Приручению способствовала не столько их истинная тяга к человеку, сколько вера человека в нее. Разве можно подсчитать, сколько веков и сколько веры от него потребовалось, чтобы возникло искреннее межвидовое доброжелательство между ним и шакалом, одним из самых отвратительных зверей? Вера и бесконечное терпение привели к чуду. Преобразованный зверь — собака — теперь лижет человеку руку, а то и лицо, вызывая у него самые приятные эмоции.

Девять десятых всех рисунков в доисторических пещерах изображают животных. Те или иные человеческие сообщества малых или больших городов, отдельные фамильные кланы, люди богатые или бедные всегда соотносились с определенными видами животных. Вспомним священных гусей Рима, голубей Венеции, воробьев Лондона, стервятников Калькутты; сорок и попугаев в усадьбах знати, кошек и собак в лачугах бедноты. Этих и им подобных животных держат исключительно из привязанности, а сколько еще обитает вблизи человеческого жилья всякой живности, зависящей от человека! Во время раскопок Лондона периода Римской империи были обнаружены кости быков, свиней, овец, лошадей, коз и собак — из числа домашних животных; благородного оленя, косули, зайца и птиц — из числа диких. В кухонном мусоре было множество костей ворона, больше было найдено лишь костей домашней птицы в древнем Силчестере. Расчистив древнюю каменную стену на Крите (1500 г. до Р. Х.), на ней увидели растительный орнамент, а в центре его — кота: он приготовился к прыжку на птичку, пребывающую в радостном неведении об опасности.

Наше родство с живой природой столь глубоко, а наши эмоциональные связи с нею столь давни и сильны, что их внезапный разрыв грозит гораздо большими последствиями, чем мы думаем. И в самом деле, лишь давними историческими взаимоотношениями с нашими меньшими братьями можно объяснить нашу иррациональную привязанность к ним и наше стремление, несмотря ни на что, постоянно иметь их рядом.

Удивительно, что даже несентиментальные родители с чисто научным складом ума, жертвуя спокойствием и чистотой всего дома, позволяют детям заводить щенков. Не поразительно ли, что мы, вполне ученое поколение, игнорируем опасность заболевания пситтакозом (попугайной болезнью), держа у себя этих милых птичек. Более того, мы целуемся с ними! Сколько ни предупреждают эпидемиологи об опасности атипической пневмонии и других страшных последствий, голубям позволено обитать во всех жилых районах наших городов. Наше стремление к общению с животными выше соображений здоровья и удобств. В нас заложен инстинктивный страх угрожающей нам изоляции. С животным миром нас связывают древнейшие связи, и мы предпочитаем поддерживать их, несмотря на риск заболеть и просто бытовые неудобства, нежели переживать дополнительный нервный стресс. Пусть ваша кошка — носитель опасных микроорганизмов, но она — хранительница покоя в вашем доме, тем более если у нее есть котята.

Вопросы естествознания привлекают людей молодых и пожилых, рядовых любителей природы и интеллектуалов. Теодор Рузвельт и виконт Грей во время их единственной встречи в маленьком селении Тичборн в Хэмпшире провели несколько дневных часов из двадцати, отведенных на встречу, слушая пение птиц и обсуждая их с энтузиазмом школьников.

В «Матушке Гусыне» и прочих детских стишках героями часто выступают животные со всеми их комичными для человека свойствами. Басни Эзопа спустя 2500 лет цитируются почти так же часто, как Библия. Первые, детские ряды в кинотеатрах буквально взрываются от восторга, когда начинается какой-нибудь мультфильм о животных.

Быстрое развитие технологии, концентрация людей в городах, механизация фермерского труда — все это нарушило прежний ритм жизни. Нас слишком быстро лишили спокойствия деревенской жизни, вырвали из среды, где мы были неотъемлемой частью всей остальной окружающей жизни.

Романист Олдос Хаксли заостряет внимание на этом разрыве с природой в своем романе-антиутопии «Прекрасный новый мир», пародируя регламентацию жизни, к которой мы идем под управлением «чистого интеллекта».

Влечение друг к другу животных одного вида находит у человека внимание и сочувствие. Будучи сами существами общительными, мы тоже испытываем взаимное притяжение. Именно эта сила удерживает особь данного вида в стае, стаде и т. п.

Вскоре после моего приезда владелец пастбища согласился временно взять к себе пони своего друга. В это время пастбище пустовало. Пони по кличке Спайк вел себя неспокойно, тыкался из одного угла пастбища в другой. После дождя можно было легко прочесть его следы: он днем и ночью туда-сюда переходил Медвежий ручей. Даже похудел, бедняга, хотя травы на пастбище было достаточно.

Через две недели Спайк изменил свое поведение, освоился, успокоился. На пару дней я упустил его из виду, а потом обнаружил довольного пони пасущимся на участке вдоль проволочной изгороди, отделявшей это пастбище от соседнего. Я заключил, что, должно быть, ему пришлась по вкусу бизонова трава у ограды. Но однажды утром я услышал громкое ржание и пошел взглянуть, в чем дело. Налегая грудью на колючую проволоку изгороди, Спайк издавал призывные звуки. Немного погодя откуда-то с той стороны послышался ответ. Вскоре из леса появились два непородистых пони, оба мерины. Началось взаимное обнюхивание и игривое покусывание прямо через колючую проволоку. Общение продолжили короткие взвизгивания и потирание носами.

Я узнал его тайну. Он искал компанию себе подобных, вот и все. И успокоился, убедившись, что на его призыв сейчас же откликнутся с той стороны. Было бы ненаучно говорить, что Спайк ощущал одиночество, как неверно было бы говорить, что я ищу общения из чувства стадности, однако в определенном смысле это все-таки так.

Еще больше мне нравится случай, зафиксированный в Норвегии: снежная цапля провела ночь на дереве среди белых кур-леггорнов на одной прибрежной ферме. Дело было так. Сразу после захода солнца фермер заметил высоко в чистом небе большую белую птицу. Она по спирали спускалась все ниже и ниже, потом облетела дерево, на котором белые леггорны готовы были устроиться на ночлег. Сев на одну из верхних ветвей, цапля аккуратно сложила свои крылья, поправила роскошные перья и, вытянув длинную шею, стала с подозрением рассматривать компанию леггорнов, среди которых ей предстояло ночевать. Потом постаралась приноровиться к ветке, на ощупь выбирая местечко поудобнее, и наконец устроилась, сложив шею в положение для сна.

«На следующее утро, — закончил свой рассказ норвежский фермер, очевидно довольный, что нашел благодарного слушателя, — куры спокойно слетели на землю, а белая птица как ни в чем не бывало вновь поднялась в небо».

Этот случай не давал мне покоя несколько месяцев. Я и сейчас иногда вспоминаю о нем в часы бессонницы. Я так и вижу эту птицу, чьи роскошные перья полвека назад так нравились самым модным женщинам мира. Я представляю себе, как изящнейшая аристократка-цапля скользит вниз, чтобы провести ночь с обыкновенной домашней птицей, роющейся обычно на фермерском дворе… Этот случай ярко свидетельствует о том, что каждое живое существо стремится к себе подобным. А сама картина несет такое успокоение! Вот цапля складывает крылья — этот момент наполнен таким идиллическим смыслом! В общем, обычно я погружаюсь в сон в тот самый момент, когда птица скрывается в глубинах чистого утреннего неба… Я рекомендую представить это тем, кого мучает бессонница.

Давно замечено, сколь трогательно иногда животные относятся друг к другу. Визг свиньи, застрявшей в расселине, собирает на помощь ей все стадо. Водоплавающие птицы не бросают своего раненого сотоварища, рискуя собственной жизнью. В прошлом веке именно этот инстинкт стал причиной истребления каролинского длиннохвостого попугая, единственного вида из рода Conurus. Бент отмечает, что забота о товарище, как правило, становилась роковой для благородной птички: длиннохвостый попугай всегда кружит над упавшим собратом. Он цитирует Ч. Д. Мэйнарда: «Подобное поведение определяется не просто тягой к общению, оно — проявление привязанности друг к другу. Если один член стаи окажется раненым, остальные вернутся на его крик и будут упорно летать над ним, игнорируя даже стрельбу, пока их товарищ будет звать на помощь».

Этим свойством птиц злоупотребляют охотники, ставящие свои манки. Когда, бродя в лесу в надежде подсмотреть тайны живой природы, я неожиданно вижу манки искусственных уток, качающиеся на глади лесного озерка, я испытываю гнев. Что-то особенно ненавистное есть для меня в этих раскрашенных чучелах, косящих глазом, как манекены. Ведь они — пример отвратительного коварства человека, играющего на естественных инстинктах живой природы, ей же на погибель.

Капкан с приманкой ловит животное, эгоистично стремящееся утолить голод; волчья западня привлекает хищника запахом волчицы (хотя метод, используемый для этого, слишком отвратителен, чтобы описывать его в печати). Это еще куда ни шло. Но ведь человек злоупотребляет и благородными инстинктами животных, от которых, собственно, берут начало так называемые моральные принципы самого человека: это они заставляют его заботиться о ближнем и, по всеобщему признанию, стоят выше всех других добродетелей и считаются проявлением искры Божией.

В случаях относительного равноправия или явной односторонней выгоды содружество между совершенно различными видами легко объяснимо. Так, этой весной вблизи Медвежьего ручья я наблюдал нечто вроде сотрудничества между маленькими песочниками и крикливым зуйком. Они одновременно находились в воздухе и одновременно садились на берег. И тут-то зуёк становился часовым для маленьких птиц, погружающих свои клювы в ил по самые глаза. В этом положении песочники обычно настолько заняты кормлением, что не способны оглянуться и заметить врага. Они полагаются на зуйков, на их громкие высокие голоса, предупреждающие об опасности.