Чтение онлайн

Например, всем нам известны музеи, которые расположены в домах, квартирах и реже замках, где прежде жили великие личности. Экскурсоводы в них с гордостью и трепетом показывают нам мебель, которой пользовался тот или иной человек, посуду, из которой он или она ели, письменный стол, если его или её деятельность была связана с писательством, и много что ещё. Точно также обычные люди заботливо хранят какие-то вещи, носящие на себе следы их использования их уже ушедшими близкими или родственниками, а, кроме того, обладают предметами, которые напоминают им о тех событиях, которые случились с ними самими – и да, у меня тоже такое есть. Вообще мы склонны фетишизировать материальные объекты, которые у нас ассоциируются с чем-то значимым для нас.

С одной стороны, такие вещи выступают в роли реперных точек, призванных помогать нам помнить. Скажем, когда мне в школе задали выучить отрывок из поэмы М.Ю. Лермонтова «Мцыри» я выписал на бумажку начальные буквы каждой строчки, тем самым увеличив свой фрагмент до поистине огромных масштабов – правда, мне не разрешили им воспользоваться. Точно также предметы являются как бы продолжением нашего собственного мозга, как и книги, библиотеки, вообще всё наше физическое окружение – а с недавних пор и электронные его формы.

С другой стороны, как справедливо отмечал ещё Сократ, таким образом мы расслабляемся и начинаем постоянно перекладывать то, что должны были бы помнить сами, на внешние носители – и сегодня это заметно как никогда, потому что существует Википедия, Интернет, поисковики и другие вспомогательные технологии. Это уже во многом превратилось в самую настоящую зависимость, а потому и сделало нас в чём-то ущербными.

Я не говорю о том, что нам надо срочно отказаться от всех наших безделушек, от старых писем и предметов, принадлежавших нашим ушедшим близким, от тех самых музеев, но я призываю задуматься об их осмысленности. Неужели мы настолько беспомощны, что не в состоянии помнить о важном для нас сами? Ведь в итоге мы обрастаем таким количеством самого разного барахла, что становится непонятно, что важнее – оно или мы. Что же до всех этих квартир и домов, где прежде жили какие-то великие люди, то они банально занимают место, требуют ухода, а, кроме того, по большому счёту ничего не рассказывают, потому что нарратив ведём мы сами, вещи же безмолвны.

И прошу, не надо указывать на какую-то несуществующую ауру или что-то в том же духе. Как и в случае со многим другим подобного толка отсылки к неким потусторонним или же нематериальным сущностям бессодержательны по определению. Всё, что обычно понимается под такими вещами, на самом деле сводится к тому, что мы чувствуем в присутствии данных объектов, но сами по себе они ничем таким не обладают.

Буквально вчера по телевизору показывали какую-то передачу, в которой обсуждали Байкал. Гости в студии говорили о неких мистических или метафизических переживаниях, которые якобы порождает само это озеро, а ведущий выпытывал у них, что же это такое, потому что сам он там был, но ничего такого не почувствовал. На это ему более чем предсказуемо ответили, что такое дано не каждому, и вопрос, как следствие, повис в воздухе.

На самом деле Байкал и вправду оказывает на людей довольно сильное впечатление, но вовсе не потому, что является неким центром силы, местом паломничества или какой-то высоко духовной меккой. Всё это бред. В действительности всё, что по-настоящему важно – это его размер. Из-за него озеро выглядит бескрайним, обладает особыми флорой и фауной, влияет на розу ветров и много что ещё. Просто он очень большой, и это всё, что нужно говорить, когда речь заходит о каких-то специфических его свойствах.

То же самое касается и музеев, и безделушек, хотя последних в меньшей мере. Величие гения или же добрая – и нет – память о ком-то или о чём-то и есть достаточное обоснование для того, чтобы мы испытывали те или иные эмоции. Но опять и снова, всё это делаем мы сами. Вещи лишены каких бы то ни было черт и свойств – за исключением того, что дано явно – они ничего не сообщают, они банально присутствуют, и это всё, что можно о них сказать. Особая же атмосфера, их окружающая, создаётся нами и для нас. И происходит так вследствие того, что нас научили чувствовать именно это, т.е. при виде какого-то предмета или из-за указания на его принадлежность в нас запускают каскад усвоенных и довольно шаблонных переживаний, которые якобы принадлежат месту, материальному объекту, даже человеку – вспомните, как у некоторых трясутся поджилки от начальников всех мастей или от знаменитостей, но в этих людях нет ничего, кроме того, что есть и у всех остальных.

По сути, если, скажем, завтра обучать чему-то и в отношении чего-то чувствовать – и, разумеется, думать – нас станут иначе – например, сменятся триггеры, будет принята другая религия, произойдёт какое-то важное событие – всё, чем мы сегодня так дорожим, мгновенно потеряет всякую ценность. И так уже не раз бывало. Например, после Октябрьской революции люди начали сносить храмы, в которые прежде входили затаив дыхание – а, может, и нет. То же самое случается и на личном уровне вследствие предательства, подставы, измены, интриг, сплетен, каких-то иных неприятных ситуаций. Те же колонны и остатки Древнего Рима в этом городе долгое время использовались для сугубо утилитарных задач – между ними могли натягивать верёвки и сушить бельё – а сегодня они огорожены для всеобщего обозрения и, конечно, восхищения – в Колизей обычно очередь, хотя по большому счёту смотреть там особо не на что.

Мы надеемся что-то оставить после себя, редко принимая в расчёт то, что ветры перемен дуют постоянно. Сегодняшние – и вообще все – ценности не вечны и ни в каком значении этого слова не естественны, правильны, очевидны. Это мы так думаем, завтра – и вчера – головы занимать станут уже иные мысли. Уповать же на то, что наши потомки или же те, кто просто придёт за нами, будут придерживаться наших аттитюдов и взглядов, по меньшей мере, странно, если не сказать грубее абсурдно.

Кроме того, не стоит забывать о том, что всего на всех не хватает. Мы не в состоянии в честь каждого почившего устроить его или её музей – я часто предлагал студентам представить себе собрания их сочинений, их можно издать, но ценностью они будут обладать почти нулевой – даже безделушкам, и тем не достанется места. Кладбища через какое-то время функционирования выводят из пользования именно ради этой цели. До сих пор на Земле жили порядка ста миллиардов человек, и было бы несколько неразумно под всех них выделять клочок земли с тем, чтобы похоронить. Так что все эти оградки, памятники, скамейки и прочее тоже однажды уйдут в небытие.

Наконец, в-третьих. Наша нынешняя одержимость тем, чтобы нас помнили после нашей смерти, довольно искусственна. Понятно, что в каком-то виде подобное желание присутствовало в человеке всегда. Для этого существовали мифы, которые передавались между поколениями, строились культовые или какие-либо иные сооружения, рисовались картинки на стенах скал. Тот факт, что мы стремимся иметь детей – как и все животные – сам по себе говорит в пользу того, что какой-то след мы оставить всё-таки хотим. Но подумайте вот о чём.

Те же великие пирамиды в Гизе – это, по сути, гробницы, т.е. могилы. И хотя мы давно на них так не глядим – смотрите предыдущие соображения – именно усыпальницами они и являются – впрочем, найденные в них трупы уже вывезены в другие места. В таком случае помимо колоссальных затрат на их строительство очевидно также то, что у фараонов, их потребовавших, было не то, чтобы раздутое, а какое-то непомерно распухшее, болезненное эго. И то же самое, вообще говоря, касается и других таких же сооружений – от Великой китайской стены до Мачу Пикчу. А также, конечно, наших ГРЭС, мостов, небоскрёбов.

Ничего подобного в прошлом не было, да и не могло быть. Потому что для охотников-собирателей, коими и были все наши предки, довольно проблематично не только что-то возвести, а после этого сохранять и поддерживать в функциональном состоянии, но и даже подумать о чём-то в этом духе. Мегаломанией страдаем именно мы, им же она явно была не свойственна. Я не говорю о том, что, вероятно, у некоторых из них были довольно серьёзные амбиции, но в целом вряд ли они задавались вопросами о бессмертии, воплощённом в том, что они после себя оставляли. Это, вообще говоря, в принципе не присуще нашему виду – как, впрочем, и всем остальным.