Princeps Omnium
Шрифт:
Частью этой тощей фантазии является и стереотип дьяволопоклонника, язычника, еретика, не говоря уже о ведьмах и колдунах. [133] Их портрет делается максимально отталкивающим для обывателя, причем обращение идет к одним и тем же образам (мы уже раскрывали эту тему на стр.17). Правда, христианским художникам фантазии явно не хватает, и они применяют одни и те же сюжеты к римским императорам, к язычникам, к представителям конкурирующих церквей, к еретикам, к опальным тамплиерам, к ведьмам, к евреям, к масонам, наконец, к неоязычникам и современным сатанистам. Им инкриминируются половые оргии, заклание младенцев, целование дьявола в задницу, всемирный заговор, патологическое стремление делать гадости [134] … И нет никакого намека на действительную суть того или иного течения. Это и понятно, ведь христианская доктрина зачастую куда более убога, чем представления ее оппонентов, не укладывающиеся по сей причине в христианские понятия, а идеология не занимается «сутями», ее прерогатива — состояние и реакции социума и ничего больше.
133
Несколько не в тему, но весьма любопытная историческая справка: если про деяния инквизиции знают все, то мало кто слышал о постановлении падерборнского собора 785 г (не отмененного другими соборами до сих пор): "Кто, ослепленный дьяволом, подобно язычнику, будет верить, что кто-либо может быть ведьмой и на основании этого сожжет ее, тот подлежит смертной казни". Между тем, даже когда инквизиция канула в прошлое, гонения на «ведьм» продолжались и продолжались. Последней женщиной, официально осужденной за ведовство, если мы не ошибаемся, была Анна Мария Швегелин из Лахена (Германия). Ее сожгли на костре в одном из баварских аббатств в самом конце XVIII века.
134
Это понятно с точки зрения психологии влияния: интуитивно подбираются своеобразные "образы зла", которые будут затрагивать стандартного субъекта практически любого общества, любого сословия, любого уровня развития. Основы — эмоционально-побудительные реакции: "отвращение-отвержение", «ужас-избегание», «стыд-неприятие». В общем — обычная манипулятивная тактика, в данном случае преимущественно интуитивная, хотя изредка к этому прикладывали руки и профессионалы.
Появились и те, кто к радости христиан взялся реализовывать их сценарий дьяволопоклонничества. Фантазии стало возможным подкреплять хоть каким-то фактическим материалом, размахивая им, дабы заслонить этим дутышем реальную суть Сатаны.
Что интересно, наиболее связываемый с таким поклонением ритуал — Черная Месса — изначально обозначал вовсе не то, что сейчас. В момент возникновения термина так называли все то, что делалось не по канону католической церкви, включая службы других христианских конфессий. [135]
135
Т.е., к примеру, православная служба — это черная месса по изначальному определению.
Естественно, такая деятельность привела к тому, что популярное мнение о сатанистах стало весьма своеобразным. Что характерно, не по их вине. Поиск запретных (для обычных людей) знаний был заменен в общественном восприятии на имидж примитивных идиотов, практикующих жуткие обряды. Обратите внимание: если ранее эта тема была побочной (а еще они детей режут!), то теперь стала главным лейтмотивом.
Классический образчик такого рода деятельности: вторая половина XVII века, Катрин Деше (Ля Вуазэн).
В прошлом эта особа была парфюмершей, которая, погрязши в абортах и изготовлении самых действенных ядов для дам, желающих убрать неугодных мужей или любовников, нашла вошедшее в поговорку внезапное пристрастие в огненных обстоятельствах проведения "месс нуар".
Смело можно сказать, что 1666-ой год вошел в историю как год проведения первой «коммерческой» Черной Мессы. В районе к югу от Сен-Дени, который нынче называется Ля Гаренн, большой, обнесенный высокой стеной дом был куплен Ля Вуазэн и оснащен аптекой, камерами, лабораторией и часовней. Вскоре, не только для знати, но и для менее важных дилетантов стало de rigueur [136] присутствовать и принимать участие в проводимом там виде службы, упомянутом ранее в этой главе. Организованное там шарлатанство попало в историю под названием "настоящей Черной Мессы".
Когда Ля Вуазэн была, наконец, арестована 13-го марта 1679 года (по странному совпадению, — в церкви Пресвятой Богоматери Благовещения), клеймо уже было выковано. Упадочная деятельность Ля Вуазэн отдалила торжество сатанизма на многие годы.
136
De rigueur (фр.) — согласно этикету, обязательно для поддержания статуса.
Однако даже из этого ушата дерьма, в котором радостно плескались отдельно взятые индивиды, к архетипу добавился интересный нюанс — ужас обывателя перед Сатаной. За все это сатанизм несет такую же ответственность, как Наполеон Бонапарт за выходки всех «наполеонов» — пациентов психиатрических клиник, но сказать, что это вообще никак не относится к архетипу — уже невозможно. Яркие образы часто привлекают психопатологических индивидов.
В XIX веке французский писатель Жюль Мишле, много писавший о ведьмах, увидел в черной мессе иной смысл: "Пренебрежение царством небесным, братство всех людей, поклонение божеству, олицетворявшему силы природы, принявшее неестественную и извращенную форму — вот истинный смысл черной мессы". Почти правильная мысль, разве что "братство всех людей" не имеет отношения к делу (а неестественность и извращенность рассматриваются с точки зрения христианства).
К сожалению, так называемый романтизм средневековья (возникающий в головах тех, кто реально не имеет познаний в истории, чтобы понять весь кошмар того времени), вкупе с непрерывной пропагандой христианами таких инсинуаций в течение нескольких веков, привел к забавному факту: отморозков, больных на всю голову, с которой не дружат, называют "истинными сатанистами", при этом напрочь забывая, что это мнение инспирировано как раз христианами. Картина полностью аналогична тому, что Россию обзывают "исконно православной", забывая про предков-язычников.
Обратите внимание, что по теме христианства ничего существенно нового к архетипу не добавилось, хотя повсеместно считается, что сатанизм в первую очередь является противостоянием именно христианству. Догадываетесь, почему? Правильно. Именно потому, что архетип уже давным-давно сложился, а вовсе не возник после распространения христианства, и добавлять к нему существенно уже нечего.
Единственное, в чем христианство сыграло значительную роль — это в фиксации в архетипе Сатаны гордости. Эта черта всегда была свойственна темным богам языческого пантеона, но именно в христианстве она зафиксировалась за архетипом. Богословы выдвигали разные теории причин, по которым Сатана отошел от бога, вплоть до зависти людям, но в конце концов пришли к верному (в рамках мифа) выводу, что в любом случае все сводится к гордости: Сатана пожелал не зависеть от бога, а быть источником собственной славы. Разумеется, христианская традиция, апологеты которой сводили роль всех к рабам бога, сочла этот грех главным.
Эта черта архетипа прочно связана со свободой воли — помните, в иудаизме ангелы не обладали свободой воли? Т. е. Сатане надо было перейти на новый уровень развития, обрести независимость. В язычестве свобода воли была естественной, христианство же пытается то скинуть ответственность за "плохие поступки" на Дьявола, то изобрести отмазку в виде "первородного греха", то вообще заявляет что-то наподобие Августина: "…свободная воля в управляемом дьяволом человеке только к греху достаточно сильна, к хорошей же и благочестивой жизни бессильна, если сама предварительно не призвана к настоящей свободе божьей благодатью". Как видите, здесь de facto признается, что свободное волеопределение ведет человека отнюдь не к богу. Причем оправдания с применением концепции первородного греха здесь не работают — это аргумент теологический, а не архетипический, и даже не метафизический. Более того, Августин просто подменил "свободу воли" некоей «свободной», но при этом довлеющей "божьей благодатью", предопределяющей волю и поступки человека: "…благодать дается человеку… все заслуги святых исходят от нее…венчая наши заслуги, Бог венчает только свои собственные дары". Сравните с Цицероном: "Своих добродетелей никто никогда не ставил в счет бессмертным богам". [137]
137
В раннем христианстве еще встречались остатки языческой гордости, с примеру, пелагиане говорили богу: "Ты сделал нас людьми, но праведниками мы сделали себя сами". Но дальнейшее развитие христианства шло исключительно по пути все большего принижения человека перед богом.
Благодаря христианству зафиксировалась и еще одна черта архетипа. Учение Христа последовательно стоит на позиции милосердия. Скажем, в трактате V века "Против сект" Эзника Христос и Сатана спорят в Аду, кому достанутся души, и Христос утверждает свое милосердие, попирая требования Дьявола о соблюдении воздаяния по справедливости (см. также легенды на стр. 165). Противоположностью же милосердия является не жестокость, которая не противоречит сатанизму, но не входит в архетип, [138] а именно безжалостность. [139]
138
Может возникнуть вопрос: как же не входит, ведь согласно народным представлениями и т. п. в Аду всех пытают и прочее. Но дело в том, что подобные действия входят в концепт Дьявола декларативно, без какого-либо мотивационного обоснования (кроме как "так церковникам удобнее"). Обратите внимание — подобные сюжеты не встречаются в народных сказаниях и т. п., а только в церковно-пропагандистской литературе.
139
В том случае, когда на нечто обращается внимание. Милосердие подразумевает не только жалостливость, но и сочувствие; первому аспекту в обсуждаемом контексте противопоставлена безжалостность, второму — безразличие.
Справедливость — это универсальный принцип, обладающий собственной ценностью. Он, может быть, не является единственной ценностью (есть и другие), но, по крайней мере, он "светит собственным светом". Милосердие же вовсе не является принципом и не обладает собственной ценностью; это, скорее, "определенный способ утверждения определенных ценностей" […] Милосердие — как луна, оно светит отраженным светом.
Это видно из простого примера. Можно вообразить полнейшее "торжество справедливости", fiat justitia, pereat mundi. Представим себе (например), что могучие маги закляли неких духов, которые наполнили собой все стихии и стали строго осуществлять законы немедленного воздаяния: за каждый удар по чужому лицу невидимая рука из воздуха выдавала бы увесистую оплеуху, каждое бранное слово начинало бы звенеть в ухе ругателя, и т. д. и т. п. Это был бы строгий и не очень веселый мир, но жить в нем было бы как-то можно.
Но невозможно представить себе торжество милосердия, "полнейшее всепрощение" как принцип жизни — и даже не потому, что первый попавшийся "нарушитель спокойствия" быстро поставил бы всех на уши. Просто в таком мире само понятие милосердия быстро потеряло бы всякий смысл. Если уж милосердствовать по любому поводу, то надо прощать и отступления от милосердия: прощать как зло, так и месть, так и ненависть к обидчику, так и желание справедливости и его осуществление. В обществе сплошного милосердия быстро появились бы не только преступники (это бы ладно), но и их судьи.
Следует отметить, что в архетип входит именно безжалостность (не-милосердие), а не некая абстрактная справедливость. «Справедливость» — это выкидыш из того же места, что и «добро», «правда», «истина», «свобода». Это одно из химерных понятий, утопия, которой развлекает себя чел?овечество. К нему прибегают все, кому не лень для оправдания своих притязаний, и она с легкостью натягивается на любую форму. Что служит мерой справедливости? Сразу вспоминается Протагор: "Человек — мера всех вещей". И сразу же — Станислав Ежи Лец: "Человек — мера всего, до чего же удобно! Раз меряют великаном, раз карликом". Справедливость по своей сути — фактическая или мифическая оценочная конвенция о том, как "должно", она всегда субъективна и временна, и далеко не всегда добровольна и разделяема. Реально подобные конвенции просто навязываются более сильной стороной.