Чтение онлайн

– Ах, сударыня! – воскликнул принц Клевский. – По выражению вашего лица и по вашим словам я вижу, что у вас есть причины желать уединения, которых я не знаю и которые молю вас мне открыть.

Он долго уговаривал ее открыться, но так и не смог добиться этого; попытавшись защищаться такими способами, которые лишь разжигали его любопытство, она потупила взгляд и погрузилась в глубокое молчание; а затем, подняв на него глаза, проговорила:

– Не принуждайте меня признаваться вам в том, в чем я не в силах признаться, хотя не раз имела такое намерение. Согласитесь только, что благоразумие требует не подвергать женщину моих лет, вольную распоряжаться своими поступками, всем опасностям жизни при дворе.

– На какие подозрения вы меня наводите, сударыня, – воскликнул принц Клевский, – я не смею их высказать из страха вас оскорбить.

Принцесса Клевская не отвечала; ее молчание утвердило принца в его предположениях.

– Вы не говорите ни слова, – сказал он, – это значит, что я не обманываюсь.

– Коль так, – отвечала она, бросаясь к его ногам, – я сделаю вам признание, какого никогда не делали мужьям; но чистота моих поступков и намерений придает мне сил. Да, у меня есть причины держаться вдали от двора и остерегаться опасностей, которым подвергаются порой женщины моего возраста. Я ни разу не выказала слабости и не страшилась бы ее выказать, если бы вы позволили мне удалиться от двора или если бы госпожа де Шартр была по-прежнему рядом и руководила бы мною. Как ни трудно мое решение, я принимаю его с радостью, чтобы оставаться достойной вас. Заклинаю вас простить меня, если чувства мои вас огорчают, но я никогда не огорчу вас своим поведением. Подумайте, ведь, чтобы сделать то, что я делаю, нужно питать к мужу привязанности и уважения больше, чем кто-либо на свете; руководите мною, сжальтесь надо мной и не лишайте меня своей любви, если можете.

Во все время этой речи принц Клевский сидел, опустив голову на руки, утратив всякую власть над собой и не догадавшись поднять жену с колен. Когда же она умолкла и он взглянул на нее, увидел ее у своих ног, такую прекрасную, с лицом, залитым слезами, то ему показалось, что он умирает от боли. Он заключил ее в объятья, поднимая, и сказал:

– Сжальтесь и вы надо мною, сударыня, я заслуживаю жалости; и простите меня, если в первые минуты такого жестокого горя, что мне выпало, я не ответил как должно на ваш поступок. Вы представляетесь мне более достойной уважения и восхищения, чем все женщины, когда-либо жившие на свете; но я – самый несчастный из людей. В первый же миг, как я вас увидел, вы внушили мне глубокую страсть; ни ваша холодность, ни обладание вами не могли ее угасить; она еще жива; я так и не сумел вызвать вашу любовь, а теперь вижу, что вы боитесь питать ее к другому. Кто же тот счастливец, сударыня, что внушает вам такой страх? Давно ли он вам нравится? Что он сделал, чтобы понравиться вам? Какой путь он нашел к вашему сердцу? В том, что я вашего сердца не тронул, мне до какой-то степени служила утешением мысль, что это и невозможно. И вот другой делает то, чего я сделать не сумел. Я ревную и как муж, и как влюбленный; но мужу нельзя ревновать после вашего поступка. Он слишком благороден, чтобы не придать мне совершенного спокойствия; он даже утешает меня как влюбленного. Доверие и искренность, которыми вы меня дарите, бесценны; вы уважаете меня настолько, что полагаете неспособным злоупотребить вашим признанием. Вы не ошиблись, сударыня, я не стану им злоупотреблять и не стану вас меньше любить. Вы делаете меня несчастным, давая величайшее свидетельство верности, какое только давала женщина своему мужу. Не довершите его, сударыня, и откройте мне, кто же тот, кого вы хотите избегать.

– Умоляю вас не спрашивать меня об этом, – отвечала она. – Я решилась вам этого не говорить, и мне кажется, благоразумие требует, чтобы я его вам не называла.

– Не бойтесь, сударыня, – возразил принц Клевский, – я слишком хорошо знаю свет, и мне известно, что уважение к мужу не мешает влюбляться в жену. Таких людей следует ненавидеть, но не обижаться на них; и я еще раз прошу вас, мадам, открыть мне то, что я хочу знать.

– Вы настаиваете напрасно, – проговорила она, – у меня хватит сил молчать о том, что я не считаю нужным говорить. Мое признание вам было сделано не из слабости, и для того, чтобы высказать такую истину, требуется мужества больше, чем для попыток ее скрывать.

Господин де Немур не упустил ни слова из этой беседы; и то, что сказала принцесса Клевская, вызывало у него ревность не меньшую, чем у мужа. Он был так безоглядно в нее влюблен, что полагал, будто все испытывают к ней те же чувства. У него и в самом деле было много соперников; но он воображал, что их еще больше, и мысленно искал того, о ком говорила принцесса Клевская. Он не раз предполагал, что не был ей противен, но его суждение основывалось на вещах, казавшихся ему в эту минуту столь незначительными, что он не мог вообразить, будто внушил страсть столь пылкую, что она требовала прибегнуть к такому необычному средству. Он был в таком смятении, что словно утратил способность понимать происходившее у него перед глазами, и не мог простить принцу Клевскому, что тот недостаточно настойчив и не заставил жену назвать имя, которое она скрывала.

Между тем принц Клевский употреблял все усилия, чтобы это имя узнать; и после его тщетных настояний она сказала:

– Мне кажется, вы должны быть довольны моей откровенностью; не требуйте большего и не давайте мне повода раскаяться в том, что я сделала. Довольствуйтесь моими заверениями, что ни один мой поступок не выдал моих чувств и что мне ни разу не сказали того, что могло бы меня оскорбить.

– Ах, сударыня, – вдруг воскликнул принц Клевский, – я не могу вам верить. Я помню, в каком вы были смущении в тот день, когда исчез ваш портрет. Вы подарили его, сударыня, вы подарили этот портрет, который был мне так дорог и принадлежал мне по такому неоспоримому праву. Вы не смогли скрыть своих чувств, вы любите, он это знает; ваша добродетель уберегала вас до сих пор от остального.

– Возможно ли, – отвечала принцесса, – чтобы вы думали, будто есть толика притворства в моем признании, которого ничто не вынуждало меня вам делать? Положитесь на мои слова; я дорогой ценой покупаю то доверие, которого у вас прошу. Умоляю вас, поверьте, что я не дарила своего портрета; я и вправду видела, как его взяли, но я не хотела показывать, что это вижу, опасаясь, что мне придется выслушать такие слова, каких мне еще никто не осмеливался говорить.

– Как же вы узнали, что он вас любит, – спросил принц Клевский, – какие свидетельства своей страсти он вам дал?

– Избавьте меня от муки, – отвечала она, – пересказывать вам те мелочи, которые я сама стыжусь замечать и которые слишком убедили меня в собственной слабости.

– Вы правы, сударыня, – сказал он, – я несправедлив. Отказывайтесь отвечать всякий раз, когда я буду спрашивать о таких вещах, но все же не считайте за оскорбление, если я о них спрашиваю.

В эту минуту несколько человек из домочадцев, остававшихся в аллее, пришли сказать принцу Клевскому, что к нему приехал гонец от короля с повелением быть вечером в Париже. Принц Клевский принужден был отправиться тотчас, успев лишь сказать жене, что просит ее приехать завтра и заклинает верить, что, как бы ему ни было больно, он питает к ней такую нежность и такое уважение, какими она может быть довольна.

Когда принц уехал и принцесса Клевская осталась одна, когда она стала думать о том, что сделала, то испытала такой страх, что едва могла поверить в истинность произошедшего. Ей казалось, что она сама лишила себя привязанности и уважения мужа, сама разверзла перед собой пропасть, из которой ей никогда не выбраться. Она спрашивала себя, как это она отважилась на такой рискованный поступок, и понимала, что пошла на него почти не рассуждая. Необычность подобного признания, схожих примеров с которым она не находила, показывала ей всю его опасность.

Но когда она подумала, что это средство, каким бы оно ни было суровым, – единственное, которое могло спасти ее от господина де Немура, то сочла, что ей не следует раскаиваться и что риск был не так уж велик. Всю ночь она провела в сомнениях, тревоге и страхе, но затем в душе ее вновь воцарился покой. Она даже радовалась тому, что дала это свидетельство верности мужу, который так очевидно его заслуживал, который питал к ней такое уважение и такие добрые чувства и что еще подтвердил их тем, как он принял ее признание.

Тем временем господин де Немур покинул то место, где слушал беседу, столь живо его взволновавшую, и углубился в лес. То, что принцесса Клевская сказала о своем портрете, вернуло его к жизни, открыв ему, что он и есть тот человек, который ей не противен. Поначалу он предался радости, но она длилась недолго; он подумал, что те самые слова, которые дали ему понять, что он тронул сердце принцессы Клевской, должны также его убедить, что он никогда не получит свидетельств этому и что невозможно победить женщину, которая прибегает к столь необычным средствам. И все же он чувствовал истинное удовольствие от того, что довел ее до такой крайности. Он был горд тем, что заставил полюбить себя женщину столь непохожую на других особ ее пола. Одним словом, он ощущал себя стократ счастливым и несчастным одновременно. Ночь застала его в лесу, и он с большим трудом отыскал дорогу к замку госпожи де Меркёр. Он добрался туда на заре. Ему непросто было объяснить, что его так задержало; он справился с этим как мог и в тот же день вернулся в Париж вместе с видамом.