Чтение онлайн

— Пф! Проводит она меня! Сама докостыляю!

— И точно ляжешь спать?

— Чтоб мне выйти замуж за Юлиана Северянина!

— Верю слову благородной герцогини.

Она встала, подхватила свои костыли и заковыляла к двери. На пороге она обернулась:

— Спасибо, Люци.

— За что?

— А ты догадайся.

Дверь за ней захлопнулась. Я догадалась, и от этого даже немножко захотелось поплакать. Но я решила не тратить время на слезы, а отоспаться. Мне снилось, что наши с Оливией атомы объединились и стали основой какой-то очень, очень далекой галактики…

Проснулась я ни свет ни заря. Нет, я с удовольствием повалялась бы в постели еще пару-тройку часов, но в дверь моей комнаты упрямо стучали.

— Иду, — простонала я.

В комнату ворвалась служанка и принялась трещать, так что ушам становилось больно:

— Вставайте, сударыня! Великий день настал, все уже готовятся, все собираются, одна вы дрыхнете, как суслик в шпинате! Умывайтесь, одевайтесь — вот для вас парадное платье, и чулки, и туфли, и геннин с вуалью, и немедленно ступайте готовить ее светлость к визиту высокого гостя!

— Она уже наверняка сама приготовилась. Она у нас герцогиня быстрого приготовления.

— К ней стучались, но она кричит, что только своей компаньонке она позволит одеть ее, как подобает.

— Все, все, уже иду. Геннин я после приколю.

— Я пока приберусь в вашей комнате. Вдруг высокий гость захочет осмотреть все комнаты в замке!

Наивная…

Оливия впустила меня в свои покои, находясь в самом лучезарном настроении.

— Ты сияешь, как новая монета номиналом в двести флоринов, — сказала я ей.

— А че б мне не сиять-то? — язвительно ухмыльнулась она. — Приезжает возлюбленный папаша, везет с собой всякую почтенную публику — праздник к нам приходит! И ради этого я впервые за много лет надену самое настоящее платье и даже геннин.

— Вы будете украшением торжества, экселенса.

— Да, и тебе тоже придется, не надейся увильнуть. Главное — обращай внимание на публику в розовом. И за Себастьяно следи. Он со своей туфлей неразлучен, мало ли что она ему прикажет вытворить…

Облачать в торжественный наряд Оливию было крайне сложно, тем более что обе мы понимали, насколько глупо выглядит эта показная торжественность. Уж в чем в чем, а в ненависти ко всяким регламентам, правилам и распорядкам мы были с нею едины как никогда.

В платье с кринолином и пышными рукавами, затянутая в корсет, чулки и туфли, Оливия выглядела чудовищно. Собственно, я была не лучше. Торжественные платья были неимоверно неудобными, тяжелыми и колючими из-за обилия парчи, бисера и подвесок из драгоценных камней. При каждом шаге они гремели, как жестяные ведра, в них невозможно было сидеть и уж тем более — справить нужду. Когда даме в торжественном кринолине приспичивало так, что беда, ее эвакуировали с мест торжества в особую комнату, где юркая служанка подныривала под подол с горшком. Полагаю, фасон этих платьев был разработан в аду. Как и фасон головного убора, кстати. Я уже объясняла ранее, что такое геннин. К волосам он крепился при помощи полусотни заколок и зажимов. К нашим лысым головам его можно было или приклеить, или прибить гвоздями, чтоб уж навсегда. Однако на то мы и Оливия Монтессори, и Люция Веронезе, чтоб не склоняться под ударами судьбы. Щипцами для бровей я провертела в каждом из геннинов по паре дырок и привязала к ним широкие ленты. Нахлобучив проклятые конуса на голову, мы завязали ленты под подбородком, и геннины держались как влитые. Главное — за дверные косяки ими не задевать.

— Мы похожи на два фрегата с маяками на грот-мачтах, — сказала я.

— Слышь, грот-мачта, — шмыгнула носом Оливия, — а костыли мне к чему крепить — к ватерлинии?

— На сегодня твоими костылями буду я. Я уже продумала особую систему поддержки. И возрадуйся — наши мучения в этих жестяных гробах продлятся недолго, только на время торжественной встречи.

Громыхая старинной парчой и звякая бриллиантовыми подвесками, герцогиня Оливия Монтессори с компаньонкой в кильватере вышла во двор замка. Все благородное население Кастелло ди ла Перла уже было тут, разделенное на две половины широкой ковровой дорожкой от въездных ворот до парадных дверей замка. Фигаро, благородный как никогда, указал Оливии (значит, и мне) место, где она должна стоять, быть представленной гостю и совершить положенный поклон. Фигаро, да благословит Исцелитель его добрую душу, расположил нас в приятной тени, снабженной легким сквознячком, тогда как всем остальным дамам и господам пришлось терпеть довольно жгучие лучи осеннего солнца. Мы с Оливией сверху вниз смотрели на озеро качающихся геннинов и без устали работающих вееров и просто наслаждались моментом. Через несколько минут все услышали скрежет цепей подъемного моста. Еще две минуты — и отворились тяжелые, окованные полосным железом ворота замка. В воротах показался всадник на взмыленной лошади:

— Едут! — завопил он. — Едут!

И свалился с коня без чувств. Его немедленно унесли отпаивать ледяным пивом, коня же увел главный конюх — бедному животному требовались отдых и уход.

Все с напряжением смотрели в огромный проем ворот, и воздух дрожал от зноя. Ранняя осень в Старой Литании — самое жаркое время года, время спелости и жатвы, время праздника Святого Исцеления.

Вдалеке заклубилась пыль. По рядам дам прошел стеклянный звон — они спешно доставали свои Святые Мензурки, чтобы высокий гость осенил их своим благословением. На нижней ступени замковой лестницы стоял Фигаро, строго справа от ковровой дорожки. Его лицо было непроницаемо.

Вот уже вся дорога покрылась пыльным занавесом, вот уже слышны грохот копыт и дребезг колес, вот уже первый всадник в черном плаще и на вороном коне влетел в ворота замка, спешился, отдал узду младшему конюшему и зашагал по алой ковровой дорожке, на ходу снимая шлем и расстегивая дорожный плащ.

— Герцог Альбино, — прошелестело по рядам, начались поклоны-реверансы, но экселенс не обращал на них внимания. Он бросил на руки подбежавшему слуге плащ и шлем и подошел к Фигаро.

— Надеюсь, все готово для достойного приема высокого гостя, — негромко сказал герцог Альбино, но все его услышали.

— Да, ваша светлость, — еще тише ответил Фигаро, но его тоже услышали все.

Герцог стал в центре алой дорожки. Вдруг налетел ветер, и его длинные белоснежные волосы затрепетали как знамя. Ветер взметнул вуали дам, сунулся под жестяные кринолины, словом попытался нарушить торжественность момента, но кринолины победили, и ветер помер посреди их жестяных оков.

В воротах показалась процессия, которую я не забуду, даже если мой мозг усохнет и станет размером с лесной орех. Впереди, сплошь закованные в сверкающие латы, строевым шагом шли священные гвардейцы Его Высокоблагочестия. Над их шлемами развевались плюмажи из желтых и черных перьев — цветов священной гвардии города Рома. Примерно посреди дороги они резко остановились и рассредоточились по всей длине ковровой дорожки с обеих сторон. В прорезях шлемов не было видно их глаз — только блестящая чернота, но, наверное, не у одной меня создалось ощущение, что эта чернота очень внимательно следит за всем, что происходит вокруг. Спины гвардейцев покрывали плащи — полупрозрачные, блестящие, как слюда, с сетью прожилок. Они напоминали…

— Крылья, — прошептала Оливия. — Это крылья.

Я вцепилась в ее рукав, чтоб она заткнулась, и без ее комментариев все выглядело жутче некуда.

Все вдруг услышали пение. Слов в нем невозможно было разобрать, словно хор цикад вел слаженную однотонную мелодию. Шла процессия святых послушников — существ, полностью закутанных в белые многослойные одежды. Это они пели. И, как показало время, насчет их видовой принадлежности я не ошиблась.

И наконец на алую ковровую дорожку ступили шесть рослых носильщиков, увешанных золотой бахромой. Но при внимательном рассмотрении выяснилось, что под сверкающими нитями находились огромные, до жути огромные богомолы.

— Люци, мне плохо, — услышала я шепот Оливии. — Меня тошнит. Это же…

— Молчи, ради всего святого! Держись!

— Но ты это видишь?!

— Да. Постарайся глубже дышать. Это уймет тошноту.

Носильщики остановились и опустили паланкин на землю. Только теперь я поняла, что высота паланкина в два человеческих роста. На его золоченой крыше щелкнули, отстегиваясь, крепления, и он распался на две половинки, как проросший боб. Только то, что было внутри, к бобовым не имело никакого отношения.