Чтение онлайн

Оля была одета в какой-то цветастый балахон размера на 3 больше, чем надо. И ей приходилось постоянно закатывать чересчур длинные рукава, а они постоянно спускались. Было солнечно и уже по-настоящему тепло, поэтому на Оле не было шапки. Я любовалась её волосами: тёплого как мёд цвета, гладкие и тяжёлые как поток воды. Казалось, что солнечные лучи, попадая ей на макушку, ниспадают дальше ей на плечи густыми снопами.

Мы работали и трепались обо всём:

– Ты новенькая, да?

– Ага, а ты старенькая? – Оля смешно морщила и вскидывала кончик носа вверх.

– А я уже не такая новенькая, перешла сюда в октябре.

– А что, в старой школе случилось что?

– Типа того.

– В октябре переводят, только если проблемы. Накосячила что ли?

– Не я, – интересно, Оля вообще в теме? Ей можно рассказать? – Никто не накосячил.

– Ну а чё тогда? – она остановилась и оперлась на древко граблей.

Я пожала плечами, рассчитывая замять тему, но Оля продолжала стоять и как-то вкрадчиво смотреть.

– Ну слышь… Колись, – она поддела граблями кучку старых листьев и кинула мне на кроссовки.

– Эй! – носком я отшвырнула шматок обратно в её сторону.

– Тему значит сливаешь? Вот я тебе… – и она шуточно замахнулась граблями, сложив губы в смешную строгую гримасу.

– Мы с одной девочкой дружили, а потом её перевели.

– Что, тоже в октябре?

– Не, её ещё летом, а я узнала осенью. Ну и пока новую школу выбрали, пока то-сё.

– Мм. А чё не в ту же школу, что и девочка та?

– Ээм. Ну типа так нельзя. Её типа поэтому и перевели, чтобы в другой школе, чем я.

– У-ум. Ну ясно.

Что ей там ясно, интересно? Блин. Так в теме она или нет?

– А ты с той девочкой общаешься теперь?

– Ну так.

– Ну то есть вы расстались с ней? – Оля спросила так спокойно, что меня даже обдало жаром – значит, в теме. Можно выдохнуть.

– Нет, но всё сложно. Конспирация.

– Понятно.

Больше мы эту тему не поднимали и обсуждали какие-то общие темы, школьные новости и планы на лето. Через пару часов, когда мусор был собран, пора было разводить костёр. Нам выдали спички и какие-то газеты. Но огонь всё равно никак не хотел загораться – листья были слишком мокрыми, а палки никак не принимались. Газеты просто тлели и разлетались чёрными хлопьями.

Я хорошо знала, как разводить огонь, но почему-то растерялась. Оля раздавала шуточки и добро похохатывала над моими потугами.

– Так ты слона не продашь. В смысле не зажаришь! – достав из балахона сигареты, она закурила.

– Есть предложения?

– Есть, – она глубоко затянулась так, что сигареты поседела вполовину, – сверни газету гнездом.

– А смысл? В прошлый раз всё потухло нафиг.

– Давай ещё разок.

Я снова соорудила гнездо из газеты, веток и сухой травы. Зажгла несколько спичек – только всё опять еле-еле тлело. Тут Оля сняла свой балдахин и вскинула его над собой наподобие паруса. Она стала размахивать им вверх и вниз над костром. Огонёк стал потихоньку приниматься, и вот уже первые ленточки пламени стали подниматься вверх – значит, ветки просохли.

Я почему-то надолго запомнила то, как двигалась Оля: она была похожа сама на язык пламени, то нагибавшийся к земле за топливом, то вздёргивавшийся вверх за воздухом.

Огонь разгорелся так сильно, что едва меня не обжёг.

Глава 5. Марина

Проблема была на самом деле в моём отце. Родном отце, конечно. Хотя отчим тоже не делал мою жизнь проще.

Отец был болен. И нам приходилось с этим жить. Когда-то он вполне успешно работал, возглавлял отдел закупок в сети продуктовых магазинов. Но потом случился какой-то скандал со складами, его уволили по статье. Наверное, в этот момент он и потерял какую-то почву под ногами… Началось всё с того, что он перестал с нами разговаривать. С нами – это со мной и братом, с матерью они и так давно не разговаривали. Не отвечал на вопросы, не реагировал на замечания, как будто оглох. А потом начало становиться хуже. Я приходила домой из школы, мама была на работе, брат на баскетболе допоздна. Мы с отцом были в квартире только вдвоём.

Он раздевался абсолютно до гола и приходил стоять возле меня – просто молча стоять. Сначала я убегала от него в другую комнату, но от этого он злился и хватал меня за руки, удерживал рядом с собой, иногда прижимая к себе. Я стала прятаться в ванной, запираться там, захватив бутылку воды и еду, учебники, чтобы делать домашку. И сидела там до прихода кого-нибудь ещё. Отец всё это время стоял под дверью, всё так же абсолютно молча. В какой-то момент я уже даже привыкла к такой жизни, надеясь, что эта ситуация когда-то просто закончится. Жаловаться матери было бессмысленно: ей было абсолютно всё равно на своего мужа и на детей заодно. Она только апатично пожимала плечами и хмыкала: «Разберётесь».

Но в один день отец перестал ходить. Вернее, он перестал ходить как человек, а стал передвигаться по квартире ползком, словно ящерица или змея. Взрослый, абсолютно голый мужик ползал по-пластунски по паркету, издавая при этом какой-то утробный скрежет или скрип. Это стало сложнее выносить, потому что теперь я не могла довольствоваться просто тишиной, приходилось затыкать уши берушами, а потом надевать сверху наушники и шапку – лишь бы не слышать эти отвратительные звуки. Мне всё ещё никто не верил, так как к приходу остальных он одевался и сидел в кресле у окна до поздней ночи.

Очнулась мама тогда, когда у отца начался новый виток его безумия: он помешался на ножницах. Сначала он подстриг мамин хлорофитум, изрезав длинные листья на мельчайшие кусочки. Потом распустил шторы на кухне на длинные ленты. Следом он принялся за её одежду: любимая шёлковая блузка, платья, кофты – целый ворох цветастых крошечных лоскутков лежал посередине спальни.

Первый раз скорую вызвали, когда он ночью подстриг маме ресницы – только на одном глазу. Она проснулась, начала орать на него и этим, видимо, вызвала ответную агрессию. Отец схватил не пойми откуда взявшийся молоток и стал носиться с ним за матерью. Она только кричала:

– Ноль-три, звони ноль-три!

А отец продолжал скрежетать как заржавевший железный человек.

Вернули его через неделю, он был абсолютно спокоен и не показывал признаков клинической болезни. Сперва всё вроде успокоилось, но потом вернулись все его выступления разом. И хотя мама спала одна, закрывшись на ключ, ей всё равно стало страшно. Спустя месяц мы переехали к её новому мужу.

Выяснилось, что её апатия и холодность предназначались папе, а на самом деле она оказалась вполне живой женщиной с потребностями, которые удовлетворял её давний и холостой коллега по работе – Дмитрий. Или точнее будет сказать: «Митя», так звала его мама.

Мы зажили по-новому. Спокойнее и проще. Но что-то было не так. Вечерами, оставаясь дома теперь уже действительно совсем одна (Митя и мама работали до 9-10 вечера), я продолжала как будто слышать в дальней комнате шлёпанье голого живота по паркету. Когда я сидела в кабинете, наскоро переделанном в детскую, и делала уроки, мне постоянно казалось, что за моей спиной стоит чья-то молчаливая фигура. Я оборачивалась – никого. Но стоило мне склониться над тетрадями, я ощущала фигуру снова. Я зажигала везде свет, но это не помогало.