Чтение онлайн

Мои родители восстанавливают спокойствие с помощью телевизора. Перечислив все опасности моего развития и жертвы, которые им придется положить на алтарь моего рождения, оба родителя успокаиваются, уставившись в экран. Наконец-то мы все трое мыслим в унисон. Начало положено. Мы ожидаем хорошего. Трепещет пламя свечей. Разливается аромат корицы. Папа потягивает портвейн. Мама – чай из чабреца. Каждый согревает душу, следуя национальным традициям. Папа – по-английски, мама – по-русски. Я по-зародышевски присосалось к желточному мешочку. Мама доверчиво прижалась к папиному плечу. Папина рука обнимает ее, защищая от всех превратностей мира. Мы смотрим кино. Родители по телевизору, а Я – в их мыслях. В кино тоже все хорошо. Любовь. Роман. Красиво. Тепло.

Внезапно героиня впадает в кому. Она все еще любима, но уже обуза. Ее жаль, но хочется прекратить страдания. Безнадежность и бесконечность мучений угнетает, а жизнь должна продолжаться. Жизнь – движение вперед. Болезнь, беспомощность, уродство – досадный тормоз. Герой изо всех сил маскирует правду. Любовь обращается в унизительную жалость. Роман – в замаскированное приличием ожидание конца и приторно-ложные обещания счастья. Красоту замещает безобразность физических страданий разлагающегося заживо естества. Врачи предлагают герою отключить искусственную поддержку, но он призывает верить в лучшее. Слезы ручьем. Родители в возмущении. Я не верю мыслям родителей.

Бр-р-р! Спазм! Я в проруби. Беспощадные папины эпитеты загоняют меня все глубже под лед. Несчастный слабак, бесхребетный рохля, бесполезный романтик, безответственный тюфяк. Папа не понимает, осуждает и презирает. С его точки зрения забота о ближнем выражается не в бесконечных объятиях и поцелуях, не в слезах и романтических соплях. Забота – это принятие решений и действие. Особенно когда любимый человек страдает. Он бы без сомнений перекрыл кислород героине в коме. Принял бы на себя ответственность. Оглушенное папиной безжалостностью, Я пытаюсь убедить себя, что это просто бравада. Подавляет собственную сентиментальность слепой агрессией. Споткнулся на «фундаментальной ошибке атрибуции». Я знаю, что причины своих поступков люди склонны приписывать особенностям ситуации, а причины поступков других – их личным особенностям. И папа такой. Никого бы он на самом деле не убил. Орошал бы горькими слезами любимое лицо.

Иллюзорно оправдав и восстановив человечность папы, Я с надеждой бросаюсь отогреться сочувствием к маме. Размечталось! Ее сознание заполонено стенающими уродцами. Только теперь они молят об избавлении. От мук душевных и телесных. Все в слезах. Все в слезах. Мама спешит на помощь, крепко сжимая обеими руками рукоять сверкающего меча ответственности. Она поднимает его над головой, прищуривает глаза, глубоко вдыхает и, со свистом рассекая воздух, принимается за спасение страждущих. Внезапно перед ней я. У меня нет очертаний. Она меня не видит. Она знает, что Я здесь. Прямо перед ней. Я – урод. Я – урод в будущем. Меня ждут насмешки, неприятие, боль. Меч на секунду замирает в ее руках. Но только на секунду. В моей семье сердоболию и жалости места нет. Мое превращение в айсберг завершено. Я – сентиментальный артефакт.

Сто-о-оп! Я знаю, что забота – это комплекс действий, осуществляемый по отношению к какому-либо существу или предмету, нацеленные на его благополучие. Важно, что в любом случае заботящийся выполняет действия, необходимые получателю заботы. Но каким образом мне необходимо уничтожение? Очень запутано. Я знаю, забота способна ослеплять. Может, это про ответственность? По определению это специфическая для зрелой личности форма саморегуляции и самодетерминации, выражающаяся в осознании себя как причины совершаемых поступков. Это готовность выступать причиной изменений или противодействия изменениям в рамках этических норм на благо себя и окружающих. Опять приходим туда же. Где оно, мое благо? Я же – окружающий! Почему у моих родителей забота и ответственность сводятся к экзекуции предмета?

А что, если предмет, т. е. Я, все же урод? Генетика – процесс необратимый. Уговорам и утешениям не поддается. Что заложено, то и положено. Что скрывает мой генный код? На конце моего тела-трубки уже не три пузырька, а пять. К мозговым добавляются выпученные хрусталики моих формирующихся глазок. Это если генетика правильная. А если нет? А если дополнительные головы растут? И ничего не поделать. И не увидеть даже, пока не дозреет. А-а-а! У меня синдром Эдвардса, Тернера, Патау. Все сразу. В одном несчастном яйце. Это Я – человек-бублик, у которого шейный отдел позвоночника прирос к поясничному. Я поджимаю под себя сросшиеся хвостом ножки и подсовываю под них четырехпалые ладони. Спрятаться некуда. Я – в середине брезгливо любопытствующей толпы. Меня не хотят родители. Никто не хочет. Я само себя не хочу.

Мне четыре недели. Мой организм в самом разгаре эмбриональной стадии формирования, однако выгляжу я как головастик. Уже не рыба, но еще не человек. До почетного титула плода мне еще пять недель. Закладывается основа скелетной, мышечной, кровеносной, пищеварительной, эндокринной, нервной и дыхательной систем. Появляются печень, поджелудочная железа и легкие. В области желудка образуется первая петля кишечника. По мне циркулирует кровь. Обратная сторона моего скоропалительного роста – исключительная уязвимость с высокими показателями заболеваемости и смертности. Статистика еще более омрачается грозящим мне убийством из гипертрофированного чувства заботы и ответственности моих родителей!

Начало пятой недели из отведенных мне на преобразование в человека. Вся семья в панике. Мы боимся, что Я – генный мутант. Диагноз усложняется возрастом моих родителей, которым за сорок, и моим внешним видом зародыша амфибии, о котором родителям, к счастью, еще, видимо, не известно. Я испытало боль, но хочу, жажду наслаждения. Мы совершаем неустанные попытки определить мое будущее. Родители оперируют разрозненными фактами и сознательными надстройками, а Я – человеческой физиологией и генной инженерией. Они теряются в догадках и размышлениях, Я работаю, развиваясь изо всех зародышевых сил. Глядишь, и вырасту, пока они сомневаются. Обрету внешность, которую не стыдно показать. Посмотрят на меня, и не поднимется рука.

Я подчищаю зачатки внешнего облика, а мама – гардероб. Она стоит перед выбором. Уже восемь часов стоит. Ее покидают силы, а выбор все еще здесь. Он бесконечен и безжалостен. Он требует сосредоточения и полной отдачи жизненных сил. Я привыкаю к тому, что мама выражает мысли гипертрофированно и символически. Я знаю, что выбор – это разрешение неопределенности в условиях множественности альтернатив. Разнообразие возможностей возникает либо случайно, из-за неоднозначности и неопределенности процесса, либо целенаправленно, в случае создания основы поиска лучшего. Я знаю, что результат выбора должен быть обоснованным, своевременным и непротиворечивым, а совершение выбора возможно случайным, волевым и критериальным образом. Я знаю, а мама выбирает.

Обессиленная накалом совершения выбора, мама плавится, как свеча. Одинокая свеча в комнате без кислорода. Для вещей у мамы вместо шкафа – комната. Именно комната. Мамины мысли четко обрисовывают стены красного дерева, ряды кофточек и блузок, уходящие в бесконечность, полки с туфлями, выстроившимися по росту, от балеток до пятнадцатисантиметровых шпилек, плавно выплывающие разноуровневые каркасы со струящимися юбками и брюками, полки, уставленные сумками и сумочками. И, наконец, платья. Целая стена платьев. Пестрая палитра. Висят, закрашивая зеркальную дверь напротив, мазками раннего импрессионизма. Мамино богатство залито ярким светом. Нет, это не мама – свеча. Это – люминесцентные лампы. Мама – дама в белом. От ее выбора зависит жизнь. Так она думает.

На ней белое до голубизны коктейльное платье. Я узнаю, что ему два года. Вот только мама никак не может определиться: уже два или еще только два. Оставить или отдать? Шелк туго обтягивает грудь и бедра, безжалостно обнажая любой лишний грамм. Держит в форме. А беременность? Пару месяцев – и ее уже не спрятать. После родов вообще неизвестно, что и как. Это платье бескомпромиссно. Зато цвет лица в нем всегда присутствует. Даже не выспавшись – свежа. Ласковый шелк так и просит прикосновения. Не устоять ни женщине, ни мужчине. Мужа заводит на расстоянии. Муж – это папа. Согласно моему знанию мама применяет критериальный способ совершения выбора. Вот только критерии должны иметь обоснование, понятное другим людям. Мне совсем не понятно. Зачем папу заводить? При чем тут платье? Что меняет – уже два или еще два? Но может это потому, что Я – не человек. Пока непонятно?