Чтение онлайн

– Может быть. Простите, Валентина Дмитриевна. А у вас не было детей?

– Не было, милая. Так уж жизнь сложилась.

– Я вас понимаю. У меня тоже нет.

– Ну, у вас-то голос совсем молодой, еще будут.

– Передайте привет Андрею Георгиевичу. До свидания.

– Передам, конечно. А от кого?

Лена отключила мобильник – автоматически, голова забыла, как это делается, а руки помнили – и некоторое время тупо наблюдала за высокомерной девахой в «пыжике», то есть «пежо». Обезьяна с гранатой. Самая настоящая. А откуда название машины всплыло? Что у нас получается… Значит…

– Спасибо, Витя.

Она протянула Витьке телефон. Подоспевший мент строчил протокол и выпытывал у Корина Умо фамилию, имя, отчество, прописку и род занятий. Скоро до нее дойдет очередь. Эльф не отвечал, сверля Лену взглядом, в котором были все чувства мира. Негативные. Лена улыбнулась на прощание и, воспользовавшись тем, что Витька отвернулся, послала Корину воздушный поцелуй и сделала Шаг. Забавно, у нее даже тени сомнения не возникло, что она сможет. Легко.

Легко и вышло. Парк был пуст. Ветер гонял по золотистой набережной желтые и красные листья. С опавшей листвой не боролись, по крайней мере до тех пор, пока она вся не опадала. Тогда, если не еще не лежал снег, листву убирали с мостовых, но не с газонов. И уж точно никогда не жгли. Набережная терялась вдали.

Уже смеркалось, потому Лена заторопилась к освещенным улицам. Правда, даже в центре Сайбы света было побольше. Тауларм был эльфийским городом, а эльфов сумерки не пугали. Хорошо им, как кошки видят, а Лена способна спотыкаться на каждом шагу.

Она не узнавала Тауларма, и даже думать боялась, почему. Улицы были ровно вымощены, тоже отсвечивали золотым, но Лена знала, что тут не обошлось без магии, золотистый мрамор или что-то в этом роде использовали только для облицовки стен. Как Ларм был синим городом, так Тауларм – золотым. Без всякого золота. Вот разве что осеннее буйство деревьев… Город был дьявольски красив. Или ангельски – кому что нравится. Прост и изящен. Стремление эльфов к гармонии позволяло строить большой город без всякого генерального плана, но продуманно и в едином стиле. Наверное, какому-нибудь авангардисту однообразие вкуса показалось бы скучным, но Лена авангардизма не любила. Но ведь что интересно: эльфы не повторили Ларм, сознательно оставив прошлое там, где ему и место, – в прошлом.

А этого не было. Где-то здесь когда-то стояла ее палатка, потом на этом месте разбили скверик, а теперь в этом скверике стояло нечто – беседка, ротонда, черт знает, как называется это строение. Легкая, изящная, увенчанная шпилем, а эльфы вообще-то шпилями не злоупотребляли. Получилось воздушно, будто вооружение стремилось вверх, а резные решетки его не пускали. Ох ты, не резные – кованые. Лена погладила холодный золотистый металл. Какой-то сплав придумали.

Около беседки без музыки танцевала вальс парочка эльфов. Совсем юные. Лет по двадцать – в это время они даже за руки держатся нечасто. Лица их были совершенно счастливые и столь же совершенно влюбленные. Заметив Лену, они остановились, засмеялись

– Нравится? – приветливо спросила девочка. – Это самое красивое место Тауларма. Когда-то, когда наши родители только пришли из Трехмирья, здесь стояла палатка Аиллены. Ты, наверное, не знаешь, ты тогда еще и не родилась. Мы, конечно, тоже. А танцевали мы танец Аиллены. Она принесла его в Сайбию. Слышала?

У Лены подкосились ноги. Мальчик ее поддержал, но она с невнятной улыбкой и невнятными словами высвободила руку, покивала, чувствуя, что выглядит полной дурой, и отчаянно пожелала быть неузнанной. Когда парочка скрылась из вида, Лена шумно подышала через нос и побрела дальше. Не было здесь этих деревьев. Таких– не было. И фонтанов на площади не было. Значит, она еще не родилась?

На крыльце разговаривали двое. С противоположного конца площади Лена узнала Лиасса – только у него была этакая стать и этакая роскошная грива. С кем он беседовал, Лена не знала, но судя по нарядной куртке, не самый последний человек из Сайбы или еще из какого города людей. Лиасс коротко глянул в ее сторону, отвернулся и тут же, уже медленно, повернулся всем корпусом, всматриваясь в тень. Потом, забыв о вежливости, сделал шаг в ее сторону, еще один, еще и вдруг побежал к ней, совершенно растеряв солидность, схватил за плечи, заглянул в глаза и обнял так, что Лена даже запищать не смогла.

– Вернулась! – выдохнул он. – Ты вернулась! Как он был прав!

Сопротивляться этой силище было совершенно бесполезно, поэтому Лена, пытаясь хоть немножко вздохнуть, привычно положила голову ему на грудь. А куртка синяя. Своего рода униформа Владыки. Плюс обычное мужское кокетство: шел ему синий цвет просто неимоверно…

Лиасс отстранил ее, держа за плечи. Он сиял. Больше, чем тот мальчик, когда прикасался к пальчикам девочки.

– Ты вернулась, – повторил он.

– Ну чего вцепился, отпусти. Никуда не денусь.

Лиасс счастливо засмеялся.

– Ну уж нет! Не дождешься! Ты замерзла? Ох, дурак я…

Он торопливо снял куртку и набросил ее Лене на плечи, собрался было обнять, но тут случилось стихийное бедствие: черное чудовище налетело и сшибло наземь обоих. Лена крепко приложилась пятой точкой и даже не попыталась шевелиться, пока чудище топталось по ней, бестолково тычась носом и лихорадочно облизывая все – нос, шею, волосы, куртку, даже Лиасса. Потом оно отступило, село и от избытка чувств выдохнуло воздух.

– Гару, – улыбнулась Лена, – мальчик…

Лиасс только-только начал вставать, когда у пса случился второй приступ счастья. В конце концов собачьи восторги чуть утихли, Лиасс с хохотом встал, поднял Лену, и она увидела, как открывается окно на втором этаже и некая фигура выпрыгивает оттуда и мчится к ним.

Вечно насмешливый, сдержанный Гарвин сделал то, чего она уж никак не ожидала именно от него: с разбегу он грянулся на колени, обхватил ее обеими руками и прижался лицом к обмусоленному пыльному платью – и так и стоял, ничего не говоря и даже, кажется, не дыша. Лена погладила его мягкие рыжеватые, как осень, волосы, привычно и странно ощутив под ладонью отсутствие одного уха. Ее заполняло что-то незнакомое и мощное, медленно и неотвратимо, и Лена не сразу поняла, что это – чувства Гарвина. Гарвина, который всегда старательно экранировался, всегда держался малость особняком и усердно подчеркивал свою независимость, пусть даже изредка он и делал для нее исключение, но чувствами никогда не делился. Только словами, их обозначающими. То ли он не смог с собой совладать, то ли не захотел, то ли вдруг пожелал, чтобы она знала, как он любит ее, любил больше, чем кого-либо, больше даже, чем свою память о Вике, Файне и Тане, любит больше, чем отца, больше, чем жизнь, больше, чем свою магию. Лена тоже обхватила руками его голову, и они застыли в этой нелепой и не особенно удобной позе, делясь чувствами, или обмениваясь ими, или давая им слиться. Я тоже люблю тебя, Гарвин, ехидина ты, злюка, выдумщик, ну пусть не больше всех, но своей жизни без тебя не представляю, поэтому ты просто обязан всегда быть в моей жизни, вот так, рядом, близко, и ничто ведь нам не мешает…

Гарвин поднял совершенно больные глаза. Вот это еще что?

А неприятное чувство озноба вернулось и снова поползло по позвоночнику. Слишком длинная набережная. Слишком большие деревья. Юноша и девушка, которые ее не узнали. Только вот лица вечно молодых эльфов не меняются, не стареют, потому что стареют у них только души. Страшно-то как. Страшно подумать и вообще не хочется понимать. Час. Ну, может быть, чуть больше.

– Сколько лет прошло, Гарвин? – наконец спросила Лена. Он помолчал. Ноги могли подкашиваться сколько угодно: руки у эльфа были крепкие, а выпускать ее он вовсе не намеревался.

– Тридцать восемь, – очень тихо ответил он, глядя снизу вверх. Взгляд странно потеплел. Как может быть теплым лед или арктическая вода? Ведь это не небесная голубизна, это даже не незабудки или цикорий, потому что очень-очень светлые, прозрачные, Гарвина даже некрасивым из-за этого считают…

Боже мой. Не десять и даже не пятнадцать лет. Она об этом-то думать боялась, а уж о большем сроке и подавно. Не надо было звонить домой. Не надо было дожидаться милиции, не надо было играть в скромно сбежавшую монашку, прямо там, в толпе, сделать шаг, постаравшись не прикоснуться ни к кому, чтобы не прихватить с собой. Сразу, как только Витька Долинский свалил Корина на заплеванный асфальт – и какая разница, что подумают свидетели, им никтоне поверил бы, ведь не исчезают прямо с места солидные немолодые тетеньки… Развела лирику, с мамой поговорила… И теперь – тридцать восемь лет. Целая жизнь. Целая бессмысленная жизнь Елены Андреевны Карелиной. Тридцать восемь…