О други! прежде чем покинем мирный кров,Где тихо протекли дни нашего бездельяВдали от шумного движенья городов,Их скуки злой, их ложного веселья,Последний кинем взгляд с прощальною слезойНа бывший наш эдем!.. Вот домик наш укромной:Пусть век благой пенат хранит его покойИ грустная сосна объемлет ветвью темной!Вот лес, где часто мы внимали шум листов,Когда сквозит меж них луч солнца раскаленной…Склонитесь надо мной с любовью вожделенной,О ветви мирные таинственных дубров!Шуми, мой светлый ключ, из урны подземельнойШуми, напомни мне игривою струейМечты, настроены под сладкий говор твой,Унывно-сладкие, как песни колыбельны!..А там – там, на конце аллеи лип и ив,Колодезь меж дерев, где часто, ночью звездной,Звенящий свой кувшин глубоко опустив,Дочь поля и лесов, склонясь над темной бездной,С улыбкой образ свой встречала на водахИ любовалась им, и тайно помышлялаО стройном юноше, – а небо обвивалоЗвездами лик ее на зыблемых струях.1841
«Для чего, природа…»
Для чего, природа,Ты мне шепчешь тайны?Им в душе так тесно,И душе неловко,Тяжело ей с ними!Хочется иль словом,Иль покорной кистьюСнова в мир их кинуть,С той же чудной силой,С тем же чудным блеском,Ничего не скрывши,И отдать их миру,Как от мира принял!<1845>
К. Богаевский. Пустыня. Сказка. 1903
Весенний бред
М.П. З<аблоцкому-Десятовском>уЗдорово, милый друг! Я прямо из деревни!Был три дня на коне, две ночи спал в харчевне,Устал, измучился, но как я счастлив был,И как на счет костей я душу освежил!Уж в почках яблони; жужжат и вьются пчелы;Уж свежей травкою подернулась земля…Вчера Егорьев день – какой гурьбой веселойДеревня выгнала стада свои в поля!Священник с причетом, крестом и образамиМолебен отслужил пред пестрыми толпамиИ, окропив водой, благословил стада —Основу счастия и сельского труда.И к морю я забрел: что плещутся уклейки!В бору застиг меня весенний первый гром,И первым дождиком облитый, как из лейки,Продрогши, ввечеру согрелся я чайкомВ трактире с чухнами среди большой дороги.Но сколько испытал я в сердце новых чувств!Продумал сколько дум о мире и о Боге,Проверил наши все теории искусств,Все перебрал, о чем с тобой мы толковали,Искали истины – и беспощадно врали!Поверишь ли, мой друг, что на коне верхом,Или ворочаясь в ночи на сеновале,Меж тем как вкруг шумел весь постоялый дом,Проезжие коней впрягали, отпрягали,И подле же меня до утренних лучейЯ слышал чавканье коров и лошадей, —Я, друг мой, нашу всю науку пересоздал!Ученым и тебе – всем по заслугам воздал!Я думал: Боже мой! Ну вот, меж тем как яС душою, раннею весною обновленной,Так ясно вижу все, и разум просветленныйОтвагой дышит, полн сердечного огня, —Ты, в душной комнате, боясь сквозного ветру,О мире, может быть, систему сочинил…О, вандал! Ты весну не сердцем ощутил —Прочел в календаре, узнал по барометру!Ведь так и с истиной в науке-то у вас!Вы томы пишете, начнете свой рассказС ассириян, мидян и кончите Россией, —И что ж? Толкуя нам, как думали другие,Сказали ли хоть раз, как думаете вы?Ну что бы подойти к предмету просто, прямо,Чем споры древних лет поддерживать упрямоС надменной важностью бессмысленной совы?О, эрудиция! О, школьные вериги!Да что за польза нам, что поняли вы книги!Нет, дайте истины живое слово нам,Как виделась она старинным мудрецамЕще блестящая восторгом вдохновеньяИ окропленная слезами умиленья!Она – дитя любви и жизни, – не труда!Ученость ведь еще не мудрость, господа!Системы, сшитые логически и строго, —Хитро созданный храм, в котором нет лишь – бога!Но, впрочем, вы враги восторга и мечты!Вы – положительны! Для вас в науках точностьРучательство за их достоинство и прочность,И, изучая жизнь, что вам до красоты!«Все бред, что пальцами ощупать невозможно!Нам греки не пример: они учились житьИ мир невидимый старались объяснить;Мы ценим только то, что твердо, непреложно», —И в цифрах выразить готовы вы весь мир!..Что я пойму, когда, описывая пир,Ты скажешь – столько-то бутылок осушили?Нет, было ль весело, скажи, и как вы пили?И в грязном кабаке бутылкам тот же счет,Что у дворецкого в Перикловом чертоге,Где пировал Сократ и поучал народО благе, красоте и о едином боге.И много стоит вам и муки и трудов,Найти у греков счет их сел и городовИли республик их определить доходы…О, близкие еще к младенчеству народы!Ведь о грамматике не думали они,А пели уж стихи великой Илиады,И эта песнь жива еще по наши дниИ служит нам еще, как ключ в степи, отрадой…Я каюсь, милый мой, брани меня, ругай,Иль действием весны на разум объясняй,Но мысли странные в уме моем рождались,Представил живо я наш непонятный век,Все, что мы видели, чем жили, вдохновлялисьИ, как игрушкою наскучив, в быстрый бегОт старого вперед все дале устремлялись;Припомнил лица я, и страсти, и слова,И вопль падения, и клики торжества,Что вырывалося внезапно, вдохновенно,Что было жизнию, казалось, всей вселенной,В чем каждому из нас была и роль, и честь, —И вдруг подумал я – пройдет столетий шесть,И кинется на нас ученых вереница!..Я думал – Боже! как их вытянутся лица,Когда в громаде книг, что наш оставит век,Ища с трудом у нас Сократов и Сенек,Найдут какие-то печальные заметки —Сухого дерева раскрошенные ветки!Увидят кипы книг, истлевшие в пыли,Где правила ремесл в науки возвели;Там сочинение, под коим гнется полка, —«О ценности вещей в правленье Святополка».Увидят, что у нас равно оцененыЗа остроту ума и реалист, и мистик;Там цифры мертвые безжизненных статистик,Романы самые статистикой полны…Найдут, как тщилися тугие корнесловыЯзык наш подвести под чуждые оковы;Откроют критиков и важных, и смешных;Грамматиков – и, ах! несходство между них!Историков идей, историков событий,Историков монет, историков открытий…Но, исчисляя тут познаний наших круг,Одну припомнил я науку, милый друг,И так захохотал среди ночного мрака,Что спавшая в сенях залаяла собака.Ведь мало нам наук и сложных, и простых!Нам мало даже книг, хоть перечесть их мука!Для нас нужна еще особая наука —История… чего?.. Да этих самых книг!..Но мой шутливый смех и грустию сменялся,И с горем пополам, ей-богу, я смеялся,Покуда крепкий сон меня не уломал.Когда ж проснулся я, восток зарей сиял,Летели облака с зардевшими краями,Как полчища, пройти пред царскими очамиГотовые на смотр; и несся пар седойНад сталью озера; земля ночным морозомБыла окреплена с подмерзнувшей травой,И тонкий лед звенел, дробяся под ногой.Пора уж двигаться ночевщикам-обозам!Взъерошенный мужик уж вылез на крыльцоРасправить холодком горячее лицоИ мрачно чешется… Там мальчуган пузатыйВпросонках поднялся и выскочил из хаты,И стал, как Купидон известный у ключа…Весь дом задвигался, зевая и ворча.Пора на рынок в путь ленивому чухонцу…Телеги тронулись… И мне коня! И в путь!Куда?.. Куда-нибудь! Да хоть навстречу солнцу!О, радостная мощь мою подъемлет грудь!Дыханье так свежо и вылетает паром!И мысль во мне кипит, светлея и горя,Как будто глянула и на нее заря,Пылающая там, по небесам, пожаром!Как будто кто-то мне таинственно шептал,Когда вчерашний бред я свой припоминал,И – «радуйся! вещал, что ты рожден поэтом!Пускай ученые трудятся над скелетом,Пусть строят, плотники, науки прочный храм!Мысль зданья им чужда, – но каждый пусть келейникНесет соломинку на общий муравейник!Ты ж избран говорить грядущим племенамЗа век, за родину! Тебе пред светом целымГлаголом праведным и вдохновенно смелымИх душу возвестить потомству суждено!Ученым – скорлупа! Тебе, певец, зерно!В тебе бьет светлый ключ науки вечно новой!В тебе живая мысль выковывает слово —Пусть ловят на лету грамматики его:Оно лишь колыбель созданья твоего!Пускай родной язык непризванные мучат,На чуждый образец его ломаться учат,Клеймят чужим клеймом и гнут в свое ярмо:Ты видишь, точно конь он дикий не даетсяИ в пене ярости и бесится, и бьется,И силится слизать кровавое клеймо.Но как он вдруг дохнет родных степей разгуломПод ловким всадником! Как мчится по полям!Ведь только пыль змеей виется по следам,И только полнится окрестность звонким гулом!»1853
«Нет, не для подвигов духовных…»
Нет, не для подвигов духовных,Не для спасения душиЯ б бросил мир людей греховныхИ поселился бы в глуши, —Но чтоб не видеть безрассудстваИ ослепления людей,Путем холодного распутстваБегущих к гибели своей.Нет, с правдой полно лицемерить!Пора решиться возгласить:В грядущем – не во что нам веритьИ в жизни нечего любить!Одно безмолвие природы,Поля и лес мне могут дать,Чего напрасно ждут народы, —Спокойной мысли благодать.1853 или 1854
Пейзаж
Люблю дорожкою лесноюНе зная сам куда брести;Двойной глубокой колееюИдешь – и нет конца пути…Кругом пестреет лес зеленый;Уже румянит осень клены,А ельник зелен и тенист;Осинник желтый бьет тревогу;Осыпался с березы листИ, как ковер, устлал дорогу…Идешь, как будто по водам, —Нога шумит… а ухо внемлетМалейший шорох в чаще, там,Где пышный папоротник дремлет,А красных мухоморов ряд,Что карлы сказочные, спят…Уж солнца луч ложится косо…Вдали проглянула река…На тряской мельнице колесаУже шумят издалека…Вот на дорогу выезжаетТяжелый воз – то промелькнетНа солнце вдруг, то в тень уйдет…И криком кляче помогаетСтарик, а на возу – дитя,И деда страхом тешит внучка;А хвост пушистый опустя,Вкруг с лаем суетится жучка,И звонко в сумраке лесномВеселый лай идет кругом.
Осень
Два раза снег уж выпадал,Держался день и таял снова…Не узнаю леска родного —Как светел он, как редок стал.Чернеют палки гнезд вороньихНа дереве; кой-где дрожитОдин листок, и лес молчит…А утопал он в благовоньях,И лепетал, и зеленел,В грозу шумел, под солнцем зрел.И все мне здесь твердит уныло:И ты пройдешь огонь земной,И захиреешь ты душойЕще, быть может, до могилы.Нет, – тайный голос мне звучит, —Нет, что-нибудь да устоитВо мне в крушенье прежней силы,Как эта царственная ель,Еще блестящая досельВ своем зеленом одеянье, —Не ум, так сердце; не оно —Так чувство чистое одно,Одно отрадное сознанье,Что путь свой честно я свершилИ для чего-нибудь да жил.1853 или 1854
«Весна! Выставляется первая рама…»
Весна! Выставляется первая рама —И в комнату шум ворвался,И благовест ближнего храма,И говор народа, и стук колеса.Мне в душу повеяло жизнью и волей:Вон – даль голубая видна…И хочется в поле, в широкое поле,Где, шествуя, сыплет цветами весна!1854
Б. Кустодиев. Весна. 1921
«Боже мой! Вчера – ненастье…»
Боже мой! Вчера – ненастье,А сегодня – что за день!Солнце, птицы! Блеск и счастье!Луг росист, цветет сирень…А еще ты в сладкой лениСпишь, малютка!.. О, постой!Я пойду нарву сирениДа холодною росойВдруг на сонную-то брызну…То-то сладко будет мнеПобедить в ней укоризнуСвежей вестью о весне!1855
Журавли
От грустных дум очнувшись, очиЯ подымаю от земли:В лазури темной к полуночиЛетят станицей журавли.От криков их на небе дальнемКак будто благовест идет —Привет лесам патриархальным,Привет знакомым плесам вод!..Здесь этих вод и лесу вволю,На нивах сочное зерно…Чего ж еще? ведь им на долюЛюбить и мыслить не дано…1855
А. Степанов. Журавли летят. 1891
Мечтания
Пусть пасмурный октябрь осенней дышит стужей,Пусть сеет мелкий дождь или порою градВ окошки звякает, рябит и пенит лужи,Пусть сосны черные, качаяся, шумят,И даже без борьбы, покорно, незаметно,Сдает угрюмый день, больной и бесприветный,Природу грустную ночной холодной мгле, —Я одиночества не знаю на земле.Забившись на диван, сижу; воспоминаньяВстают передо мной; слагаются из нихВ волшебном очерке чудесные созданьяИ люди движутся, и глубже каждый мигЯ вижу души их, достоинства их мерюИ так уж наконец в присутствие их верю,Что даже, кажется, их видит черный кот.Который, поместясь на стол, под образами,Подымет морду вдруг и желтыми глазамиПо темной комнате, мурлыча, поведет…1855
Рыбная ловля
Посвящается С. Т. Аксакову, Н. А. Майкову, А. Н. Островскому, И. А. Гончарову, С. С. Дудышкину, А. И. Халанскому и всем понимающим дело
Себя я помнить стал в деревне под Москвою.Бывало, ввечеру поудить карасейОтец пойдет на пруд, а двое нас, детей,Сидим на берегу под елкою густою,Добычу из ведра руками достаемИ шепотом о ней друг с другом речь ведем…С летами за отцом по ручейкам пустыннымМы стали странствовать… Теперь то время мнеЯвляется всегда каким-то утром длинным,Особым уголком в безвестной стороне,Где вечная заря над головой струится,Где в поле по росе мой след еще хранится…В столицу приведен насильно точно я;Как будто, всем чужой, сижу на чуждом пире,И, кажется, опять я дома в Божьем мире,Когда лишь заберусь на бережок ручья,Закину удочки, сижу в траве высокой…Полдневный пышет жар – с зарей я поднялся, —Откинешься на луг и смотришь в небеса,И слушаешь стрекоз, покуда сон глубокойПод теплый пар земли глаза мне не сомкнет…О, чудный сон! душа Бог знает где далеко,А ты во сне живешь, как все вокруг живет…Но близкие мои – увы! – все горожане…И странствовать в лесу, поднявшися с зарей,Иль в лодке осенью сидеть в сыром тумане,Иль мокнуть на дожде, иль печься в летний зной —Им дико кажется, и всякий раз я знаю,Что, если с вечера я лесы развернуИ новые крючки навязывать начну,Я тем до глубины души их огорчаю;И лица важные нередко страсть моюКорят насмешками: «Грешно, мол, для поэтаПозабывать Парнас и огорчать семью».Я с горя пробовал послушать их совета —Напрасно!.. Вот вчера, чтоб только сон прогнать,Пошел на озеро; смотрю – какая гладь!Лесистых берегов обрывы и изгибы,Как зеркалом, водой повторены. ВездеПолоски светлые от плещущейся рыбыИль ласточек, крылом коснувшихся к воде…Смотрю – усач солдат сложа шинель на травку,Сам до колен в воде и удит на булавку.«Что, служба?» – крикнул я. «Пришли побаловатьМаленько», – говорит. «Нет, клев-то как, служивый?» —«А клев-то? Да такой тут вышел стих счастливый,Что в час-от на уху успели натаскать».Ну, кто бы устоять тут мог от искушенья?Закину, думаю, я разик – и назад!Есть место ж у меня заветное: там скатОт самых камышей и мелкие каменья.Тихонько удочки забравши, впопыхахБегу я к пристани. Вослед мне крикнул кто-то.Но быстро оттолкнул челнок я свой от плотаИ, гору обогнув, зарылся в камышах.Злодеи рыбаки уж тут давно: вон с челномЗапрятался в тростник, тот шарит в глубине…Есть что-то страстное в вниманье их безмолвном,Есть напряжение в сей людной тишине:Лишь свистнет в воздухе леса волосянаяДа вздох послышится – упорно все молчатИ зорко издали друг за другом следят.Меж тем живет вокруг равнина водяная,Стрекозы синие колеблют поплавки,И тощие кругом шныряют пауки,И кружится, сребрясь, снетков веселых стаяИль брызнет в стороны, от щуки исчезая.Но вот один рыбак вскочил, и, трепеща,Все смотрят на него в каком-то страхе чутком:Он, в обе руки взяв, на удилище гнуткомВыводит на воду упорного леща.И черно-золотой красавец повернулсяИ вдруг взмахнул хвостом – испуганный, рванулся.«Отдай, отдай!» – кричат, и снова в глубинуИдет чудовище, и ходит, вся в струнуНатянута, леса… Дрожь вчуже пробирает!..А тут мой поплавок мгновенно исчезает,Тащу – леса в воде описывает круг.Уже зияет пасть зубастая – и вдругВзвилась моя леса, свистя над головою…Обгрызла!.. Господи!.. Но, зная норов щук,Другую удочку за тою же травоюТихонько завожу и жду едва дыша…Клюет… Напрягся я и, со всего размаха,Исполненный надежд, волнуяся от страха,Выкидываю вверх – чуть видного ерша…О, тварь негодная!.. От злости чуть не плачу,Кляну себя, людей и мир за неудачуИ как на угольях, закинув вновь, сижу,И только комары, облипшие мне щеки,Обуздывают гнев на промах мой жестокий.Чтобы вздохнуть, кругом я взоры обвожу.Как ярки горы там при солнце заходящем!Как здесь, вблизи меня, с своим шатром сквозящим.Краснеют темных сосн сторукие стволыИ отражаются внизу в заливе черном,Где белый пар уже бежит к подножьям горным.С той стороны село. Среди сребристой мглыОкошки светятся, как огненные точки;Купанье там идет, чуть слышен визг живой,Чуть-чуть белеются по берегу сорочки,Меж тем как слышится из глубины леснойКукушка поздняя да дятел молодой —Картины бедные полунощного края!Где б я ни умирал, вас вспомню, умирая:От сердца пылкого все злое прочь гоня,Не вы ль, миря с людьми, учили жить меня!..Но вот уж смерклося. Свежеет. Вкруг ни звука.На небе и водах погас пурпурный блеск.Чу… тянут якоря! Раздался весел плеск…Нет, видно, не возьмет теперь ни лещ, ни щука!Вот если бы чем свет забраться в тростники,Когда лишь по заре заметишь поплавки,И то почти к воде припавши… Тут охота!..Что ж медлить? Завтра же… Меж тем все челноки,Толкаясь, пристают у низенького плота,И громкий переклик несется на водахО всех событьях дня, о порванных лесах,И брань и похвальба, исполненные страсти.На плечи, разгрузясь, мы взваливаем снасти,И плещет ходкий плот, качаясь под ногой.Идем. Под мокрою одеждой уж прохладно;Зато как дышится у лодок над водой,Где пахнет рыбою и свежестью отрадной,Меж тем как из лесу чуть слышным ветерком,Смолой напитанным, потянет вдруг теплом!..О милые мои! Ужель вам непонятно,Вам странно, отчего в тот вечер благодатныйС любовию в душе в ваш круг вбегаю яИ, весело садясь за ужин деревенской,С улыбкой слушаю нападки на меня —Невинную грозу запальчивости женской?Бывало, с милою свиданье улучивИ уж обдумавши к свиданью повод новый,Такой же приходил я к вам… Но что вы? что вы?Что значит этот клик и смеха дружный взрыв?Нет, полно! вижу я, не сговорить мне с вами!Истома сладкая ко сну меня зовет.Прощайте! Добрый сон!.. Уже двенадцать бьет…Иду я спать… И вот опять перед глазамиВсе катится вода огнистыми струямиИ ходят поплавки. На миг лишь задремал —И кажется, клюет!.. Тут полно, сон пропал;Пылает голова, и сердце бьется с болью.Чуть показался свет, на цыпочках, как вор,Я крадусь из дому и лезу чрез забор,Взяв хлеба про запас с кристальной крупной солью,Но на небе серо, и мелкий дождь идет,И к стуже в воздухе заметен поворот;Чуть видны берегов ближайшие извивы;Не шелохнется лес, ни птица не вспорхнет, —Но чувствую уже, что будет лов счастливый.И точно. Дождь потом зашлепал все сильней,Вскипело озеро от белых пузырей,И я промок насквозь, окостенели руки;Но окунь – видно, стал бодрее с холодком —Со дна и по верху гнался за червяком,И ловко выхватил я прямо в челн две щуки,Тут ветер потянул – и золотым лучомДеревню облило. Э, солнце как высоко!Уж дома самовар, пожалуй, недалеко…Домой! И в комнату, пронизанный дождем,С пылающим лицом, с душой и мыслью ясной,Две щуки на снурке, вхожу я с торжествомИ криком все меня встречают: «Ах, несчастный!..»Непосвященные! Напрасен с ними спор!Искусства нашего непризнанную музуИ грек не приобщил к парнасскому союзу!Нет, муза чистая, витай между озер!И пусть бегут твои балованные сестрыНа шумных поприщах гражданственности пестройЗа лавром, и хвалой, и памятью веков:Ты, ночью звездною, на мельничной плотине,В сем царстве свай, колес, и плесени, и мхов,Таинственностью дух питай в святой пустыне!Заслыша, что к тебе в тот час взываю я,Заманивай меня по берегу ручья,В высокой осоке протоптанной тропинкой,В дремучий темный лес; играй, резвись со мной;Облей в пути лицо росистою рябинкой;Учи переходить по жердочке живойРучей и, усадив за ольхой серебристойНад ямой, где лопух разросся круглолистый,Где рыбе в затиши прохлада есть и тень,Показывай мне, как родится новый день;И в миг, когда спадет с природы тьмы завесаИ солнце вспыхнет вдруг на пурпуре зари,Со всеми криками и шорохами лесаСама в моей душе ты с Богом говори!Да просветлен тобой, дыша, как часть природы,Исполнюсь мощью я и счастьем той свободы,В которой праотец народов, дни катяК сребристой старости, был весел, как дитя!1855