Чтение онлайн

В обоих случаях либидинального и деструктивного нарциссизма позитивные либидинальные объектные отношения – то есть потребность устанавливать «хорошие» отношения и желание принять помощь другого – атакуются и подвергаются ненависти. Такие нарциссичные пациенты воспринимают потребность в помощи и любви, как невыносимое унижение, и когда аналитик дает им прочувствовать необходимость в зависимости от других, они переживают это как порабощение, которое подвергает риску их превосходство. Деструктивные и завистливые части могут безгласно делать свое дело и прятаться за кажущееся безразличие нарциссичных субъектов по отношению к объектам внешнего мира. Иногда эта деструктивность шумно заявляет о себе, и расщепление может быть так экстенсивно, что почти вся личность идентифицируется с омнипотентной деструктивной частью, в то время как либидинальная часть проецируется на аналитика, который затем подвергается атаке. В то же время эта атака на аналитика является атакой на либидинальные аспекты самого пациента, который проективно идентифицируется с аналитиком. Г. Розенфельд считает, что эта крайняя степень расщепления является результатом разъединения инстинкта жизни и смерти.

Какой бы ни была сила деструктивных инстинктов, клинически важно найти доступ к зависимой либидинальной части, чтобы уменьшить влияние ненависти и зависти и посредством этого дать пациенту возможность построить хорошие объектные отношения. «Когда проблема проработана в переносе и некая либидинальная часть пациента воспринимается как вернувшаяся к жизни, для аналитика, олицетворяющего мать, важно смягчать деструктивные импульсы и уменьшать опасные разъединения» ф. 173).

Исследования Розенфельда подготовили почву для детального изучения ранних объектных отношений, источника нарциссической структуры многих анализандов, и позволили обнаружить, к примеру, причину того, почему некоторые анализанды вообще не могут переносить сепарацию, проявляя в то же время безразличие к отсутствию аналитика, поскольку они не принимают присутствия объекта. Их бессознательное желание заключатся в том, чтобы иметь поддержку, быть накормленными и удовлетворенными на протяжении всей своей жизни.

Клинический и теоретический вклад Ханны Сигал в интересующую нас тему касается, с одной стороны, нарциссизма и его отношений с инстинктом смерти и завистью, а с другой стороны – роли дифференциации между Эго и объектом в формировании символов.

Взгляды Сигал на нарциссизм аналогичны взглядам Розенфельда, но отличаются в одном: недавнем разделении между либидинальным и деструктивным нарциссизмом. Сигал считает, что каждый пример стойкого патологического нарциссизма в основном базируется на инстинкте смерти и зависти. Хотя либидинальные компоненты неизбежно вовлечены в слияние инстинктов, устойчивость нарциссизма всегда зависит от влияния инстинкта смерти (Segal, 1983). По мнению Сигал, понятия инстинктов жизни и смерти могут быть полезны в разрешении проблемы первичного нарциссизма в гипотезе Фрейда. Сравнивая фрейдистские и кляйнианские концепции, относящиеся к этому предмету, она отмечает, что, согласно Фрейду, при первичном нарциссизме ребенок воспринимает себя как источник удовлетворения, так что последующее открытие объекта вызывает ненависть, а Кляйн, в отличие от нее, считает, что открытие объекта вызывает зависть. Во фрейдистской модели первичного нарциссизма доброта внешнего объекта распознается сравнительно поздно и вызывает нарциссическую ярость; ненависть по отношению к объекту проистекает из отвержения внешнего мира, и нарциссическое Эго является отвергающей инстанцией (Freud, 1915d). Если принять кляйнианскую позицию врожденной способности распознавать внешний объект, тогда нарциссическая ярость является выражением зависти. Далее Сигал делает вывод о том, что нарциссизм можно считать защитой от зависти, в большей мере связанной с действием инстинкта смерти, нежели с влиянием либидинальных инстинктов (Segal, 1983). Она считает, что инстинкт жизни включает любовь к себе и к объектам, дающим жизнь. Отношения с идеализированным объектом, которые являются первым выражением инстинкта жизни, не приводят к развитию стойкого нарциссизма, но вызывают временное состояние, которое Кляйн интуитивно определила как «нарциссическое». Этот тип отношений развивается скорее с «хорошим», нежели с идеализированным объектом, и лежит в основе любви к себе и к внутренним и внешним объектам. С другой стороны, инстинкт смерти и зависть приводят к развитию деструктивных и самодеструктивных объектных отношений и соответствующих внутренних структур. Материалы по инстинкту смерти «О клиническом значении понятия инстинкта смерти», подготовленные к симпозиуму Европейской психоаналитической федерации в 1984 году, Сигал (Segal, 1987) в дальнейшем дополняет исследованием идеализации смерти нарциссичными пациентами. У некоторых из этих пациентов идеализация нарциссизма принимает форму идеализации смерти и ненависти к жизни. Смерть обманчиво представляется им как наилучшее разрешение их трудностей, поскольку они ощущают смерть как идеальное состояние, в котором возможно освобождение от всех фрустраций и горестей существования. Сигал проводит параллель между «принципом Нирваны», описанным Фрейдом (Freud, 1920g), как доминирующей тенденцией инстинкта смерти, и желанием уничтожения не только объекта, но и себя, возникающего в качестве защиты от боли восприятия объекта. Сигал описывает, как чрезмерные эмоциональные реакции пациентки в анализе сопровождались желанием уничтожить внешние объекты и воспринимающее Эго, чтобы не переживать ощущений или инстинктов, которые могут продуцировать фрустрацию или тревогу. С этой точки зрения, цели инстинкта смерти и зависти объединяются, и между ними существует тесная связь: «Уничтожение в одинаковой степени является выражением инстинкта смерти в зависти и защитой от переживания зависти посредством уничтожения объекта зависти и желающего объект Эго» (p. 10). Тем не менее, в этих материалах Сигал отмечает, что при благоприятных обстоятельствах инстинкт смерти может мобилизовать инстинкт жизни.

Сигал задается вопросом, каким образом можно преодолеть нарциссизм. По ее мнению, единственной возможностью изменения нарциссических структур и установления стабильных объектных отношений является выработка депрессивной позиции. Именно в депрессивной позиции Эго и объект становятся дифференцированными.

Процесс символизации является центральным в отношении способности прорабатывать сепарацию и потерю объекта, и Ханна Сигал (Segal, 1957, 1978), в частности, показывает, как символ служит преодолению принятой потери, в то время как символическое уравнивание применяется для отрицания сепарации субъекта и объекта.

Для процесса символизации требуется наличие трех составляющих – Эго, объекта и символа, и формирование символа происходит поступательно в процессе перехода от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции.

На протяжении нормального развития, в параноидно-шизоидной позиции, существующей в начале жизни, понятие отсутствия представлено в незначительной мере, ранние символы формируются путем проективной идентификации, приводя к формированию символических уравниваний. Сигал представляет термин «символическое уравнивание» для обозначения ранних символов, коренным образом отличающихся от тех, что формируются позже. Ранние символы воспринимаются не как символы или заменители, а как сам оригинальный объект. В процессе психического развития нарушения дифференциации Эго и объекта могут привести к нарушениям в дифференциации между символом и символизированным объектом. Это объясняет, почему символическое уравнивание лежит в основе конкретного мышления, характерного для психозов (1957, p. 393).

В депрессивной позиции существует значительная степень дифференциации и разделения между Эго и объектом, и после повторяющихся потерь, воссоединений и восстановлений хороший объект надежно устанавливается в Эго. Затем символ используется для преодоления утраты, которая была принята, поскольку Эго приобрело способность оставлять объект и горевать о нем, и это переживается как создание Эго, как считает Сигал. Однако эта стадия не является необратимой, поскольку символизм может возвращаться к конкретным формам в моменты регрессии даже у непсихотических индивидуумов.

Сигал утверждает также, что возможность формирования символов руководит способностью к коммуникации как с внешним миром, так и внутренним, потому что любые коммуникации происходят посредством символов. В случае нарушений субъект-объектной дифференциации символы воспринимаются конкретно и не могут служить коммуникации; это одна из трудностей, возникающих при анализе психотических пациентов. В противоположность этому, способность к символизации, приобретенная в депрессивной позиции, используется для проработки неразрешенных ранних конфликтов через их символизацию, так что тревоги, связанные с ранними объектными отношениями и остававшиеся отщепленными от Эго, могут постепенно обрабатываться Эго путем символизации.

Развитие Розенфельдом и Сигал кляйнианских концепций примитивных объектных отношений, формирующих нарциссизм, оказало заметное влияние на технику психоанализа. Отношения между нарциссической и ненарциссической частями личности стали существенным элементом процесса проработки не только психотических или нарциссичных анализандов, но и субъектов с менее выраженными нарушениями. Кроме того, в этом исследовании было обращено особое внимание на большое разнообразие инстинктов и защит, вовлеченных в нарциссизм; некоторые из этих защит направлены против отделения, другие – против дифференциации Эго и объекта.

На уровне техники это исследование так же показало, насколько полезно во время сессии немедленно анализировать в деталях нарциссические механизмы, которые возникают в отношениях анализанда и аналитика, в особенности те, что противопоставляются тревоге сепарации и дифференциации, чтобы избежать появления возможных катастрофических реакций вне сессий.

Переход от нарциссических тенденций к признанию объекта далеко не всегда проходит гладко и, в сущности, состоит из непрерывно следующих прогрессивных и регрессивных моментов, продвижений вперед и отступлений. У анализанда постепенно уменьшаются чувства всемогущества и зависти, снижается интенсивность переживаний преследования объектами его зависти; он устанавливает более доверительные отношения со своими хорошими внутренними объектами и постепенно переходит от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции. Тогда возникают другого качества чувства: переживания фрустрации и желания в отношении родительской сексуальности, в контексте эдипова комплекса.

Бион внес новые фундаментальные идеи, его понятия «контейнер-контейнируемое» и «способности к мечтанию (ревери)» могут рассматриваться как необходимое условие толерантности к тревоге, в особенности сепарационной тревоге. Бион считает, что для того, чтобы анализанд мог переносить сепарационную тревогу и интроецировать эту функцию, необходим психоаналитик, который может понять и контейнировать его. Для аналитика необходимо распознать проективную идентификацию и знать, как ее использовать. Возьмем пример анализанда, который опаздывает и заставляет аналитика ждать: если аналитик способен прислушаться к коммуникативной ценности этих опозданий и интерпретировать все, что, как считает анализанд, он чувствует во время его отсутствия, то это позволит анализанду интроецировать аналитика, который способен переносить и прорабатывать тревогу.