Чтение онлайн

–Привет.

–Привет. Рада тебя слышать.

–Ммм.

–Расскажи, как ты? Что делаешь?

–Много работаю. Езжу на охоту с собакой.

Мы смеялись. Подтрунивали. Опять смеялись и пили, каждый на своем конце провода. Было что-то настоящее в нашем общении. Знакомое. Наше. Вспомнились ночи, когда я засыпала с телефонной трубкой в руках, слушая глупости на том конце провода. Глупости, понятные только нам. Такие важные и такие трогательные.

–Расскажи что-нибудь о себе,– сказал он.

–Я не знаю, что рассказать. А что ты вообще обо мне знаешь? – сказала я невпопад.

Не знаю. Я вообще ничего о тебе не знаю. И не хочу знать. Вот. Понятно?-вдруг вспыхнул он.

Я подумала, что для человека, который ничего не хочет обо мне знать, потерять два часа и пятьдесят минут времени просто так, со мной, немного странно. Ну да ладно.

–Когда мы с тобой виделись? В две тысячи одиннадцатом?

–Ох. Лучше бы не виделись,– я оторвала мякиш багета и все катала и катала его в руках.

–Короче, если в следующий раз приедешь и захочешь увидеться, то знай: уже не сбежишь от меня, как в прошлый раз.

Ччерт. Господи, как все сложно. Я ведь и в тот раз не хотела сбегать.

–Знаешь, у меня папу госпитализировали,– зачем-то сказала я.

–Мне очень жаль. Я , конечно, не желаю смерти твоему папе, но, сама понимаешь, было бы здорово, если бы ты приехала.-я ощутила, как он улыбнулся.

–Конечно,– сказала я и покраснела.

–Зось, мы взлетаем. Был рад услышать твой смех.

–Угу. Пока.

Тишина. Господи, как можно закончить разговор с женщиной, на которую тебе абсолютно плевать, фразой:»Был рад услышать твой смех»..

Я с удивлением обнаружила , что только что открытая бутылка Шардоне, была пуста.

Была зима. Такая, какие бывали тридцать лет назад. Снег глыбами лежал на улицах или кис под толстым слоем соли. Сосульки размером с человеческий рост угрожающе свисали с крыш домов. Пироги снега съежжали с крыш, как только хоть чуть-чуть теплело.

Мы без конца ходили по парку, толкали друг друга в снег, целовались на холоде и прогуливали вечерние занятия для поступления в институт. Точнее, прогуливал я. Зося ходила, а я таскался с ней и сидел на ее уроках. На кафедре не топили. Все грелись в куртках. Опушка ее фиолетого пальто, слипшаяся сосульками от мороза, вечно залетала ко мне в рот. Мы беззвучно хихикали на последнем ряду и целовались, отплевываясь от меха.

В тот вечер забежали к ней домой на пятый этаж. Бежали на перегонки. Я, как всегда обогнал. У дверей мы остановились, она два раза щелкнула ключом.

–Раздевайся. Пошли погреем руки горячей водой в ванной.
– Вы приходили в ванную, включали воду и забывали обо всем. Я присаживался на бортике, а она стояла близко близко. У нее были ледяные краснющие щеки и тонкие холодные пальцы, которые она имела привычку запускать ко мне под свитер. Раздразнив меня, она понеслась на кухню.

–О, мама оставила записку.

–Мм.– мне уже явно было не до записок.

–Сварите щи на вечер. – Далее следовал последовательный рецепт:»Пассируем лук»– начала читать Зося. Я расхохотался:»Серьезно? А просто обжарить- никак?»

Итак, мы взялись готовить. Пассировали, шинковали, целовались и опять шинковали. Добавляли соль и сахар, пробовали из поварешки, хохотали и прыскали кислой капустой друг другу в лицо. Пересыпали перца, безнадежно попытались его выловить. Наконец, все было готово и мы, закрыв крышкой сомнительное варево, оставили его «томиться на медленном огне».

На мне был пиджак- единственный тогда в моем шкафу- серо- бежевый в елочку. «Say you, say me»-пело радио голосом Лайнела Риччи на углу журчащего холодильника. Зося вдруг прижалась ко мне и подняла глаза.

–Знаешь, я хочу тебе что-то сказать.

–Говори,– я гладил ее шею, чуть отодвинув волосы в сторону.

–Я ..я ..

–Что?Что? – мне вдруг стало жарко. Хотелось снять пиджак, свитер, рубашку.

–Я не знаю, как сказать.– она вдруг еще больше покраснела и заулыбалась.

Опустила голову, прижалась ко мне всем телом. Я обнял ее и легонько поцеловал в макушку.

–Ну что ты? Что?– спрашивал и спрашивал я, пытаясь заглянуть ей в глаза.

–Мне кажется. Я не знаю. Я.. я…Она подняла глаза, и я вдруг увидел слезы. Она улыбалась и плакала одновременно. И я вдруг тоже ощутил, что плачу. Я наклонился к ней, слизнул слезинку, потом другую. Прижался своей мокрой щекой к ее щеке. Мы вдруг разом захохотали. Она шмыгнула носоми уткнулась в мой свитер.

–Я тоже хочу что-то тебе сказать,– неожиданно прошептал я куда-то ей в затылок.

–Давай месте?,– она вытерла слезы и теперь смотрела на меня спокойно, просто улыбаясь.

–Давай.
– Я немного отстранил ее от себя, чтобы видеть ее глаза. Она светилась.

–У тебя счастливые глаза,– сказала вдруг она.

–И у тебя. Все. Давай, концентрируемся.– сказал я.

–Я -сказала она.

–Тебя,– я ощущал, как стучало в горле сердце.

–Люблю.– она засмеялась и спряталась в моем пиджаке. А затем подняла на меня смеющееся лицо, все еще мокрое от слез. В двери повернулся ключ.

–Доча, почему так горелым пахнет?

Я приоткрыл крышку кастрюли. На дне кочевряжилась прикипевшая ко дну капуста и когда-то золотистый «пассированный» лук.

Я проснулась с тяжелой головой. Пустая бутылка Шардоне все еще одиноко стояла у кровати. – Всё-таки пить- точно не мое.– я попыталась распутать кудрявый колтун на затылке. От вчерашнего разговора осталось удивительное впечатление. Мне бесшабашно и неотвратимо хотелось его увидеть. Дотронуться. Ощутить. Зарыться. Обнюхать. Короче: надо прекратить пить такими порциями.

Тут я открыла телефон.»Папа умер в семь утра»-писала сестра.

Голова все еще звенела, а пустой со вчерашнего вечера желудок громко сообщал, что не мешало бы достать-таки из холодильника последний просроченный йогурт.

«Вот и все»– сказала я вслух.

Нашла Сашкин номер и написала:»Папа умер. Я еду в Питер».

Прилетел в Москву. Разговор с Зосей оставил странное впечатление. Я не хотел себе в этом признаваться. Ни себе, ни ком-либо другому. У меня была устаканенная жизнь. Со своими прибамбасами и переворотами, но моя. И я мог ее контролировать. То, что закрутилось сейчас, возвращало меня на двадцать лет назад. Туда, где я был уязвим. Туда, где еще не нарастил себе панцирь. Где был одинок и незащищен.