Чтение онлайн

В заседании Совета 8 августа 1801 г. [182] выслушаны донесение генерала Кнорринга о состоянии Грузии, в каком он ее нашел, когда ездил туда по Высочайшему повелению «для осмотра», а также вышеизложенный доклад действ. тайн. сов. графа Воронцова и вице-канцлера гр. Кочубея.

Не надо ни на минуту сомневаться: заседание это имело огромное историческое значение не потому только, что здесь окончательно решена судьба Грузии, но еще больше потому, что здесь столкнулись два мировоззрения, две политические концепции, различие которых можно наблюдать во всех крупных политических обществах. Какая из этих концепций восторжествует в данный момент в России, от этого зависело многое в грядущих судьбах Азии и Европы. Против империализма екатерининских орлов, не щадивших ни денег, ни людей для достижения порой необходимых, порой только величественных политических замыслов, здесь выступает столь характерное для первого десятилетия царствования императора Александра культурно-гражданственное направление.

Тогда как сторонники присоединения Грузии прямо ставят в связь с ее присоединением дальнейшее распространительное движение на Восток, противники присоединения относятся отрицательно к замыслам на Переднюю Азию; ссылаясь на политическую экономию, они говорят, что такие страны, как Россия, не богатеют от заморских спекуляций; персидские походы напоминают им не о не добытых лаврах, а о массе жертв, походами этими поглощенных; ссылаясь на общие политические принципы императора Александра, они указывают, что присоединение Грузии свидетельствует о таком течении, которое не вяжется с задачами культурного обновления России.

При других условиях, при большей живости общественного мнения, при наличности прессы и гласности вопросы эти должны бы были повести к грандиозным политическим дебатам. В России, конечно, этого не было, но важность события от этого не изменяется, разногласие в Государственном совете остается фактом многозначительным и крайне знаменательным.

Донесение генерала Кнорринга окончательно убедило Совет в необходимости и неизбежности инкорпорации Грузии.

К соображениям о пользе, высказанным Советом в предыдущих рассуждениях, присоединяется еще один своеобразный довод. В интересах достоинстваРоссии необходимо не отступать от сделанного уже приобретения, известного не только сопредельным Грузии странам, но уже и всей Азии, и всей Европе.

Совет обращает особенное внимание на общую радость населения, проявленную при въезде Кнорринга в Тифлис. Он полагает, что если среди членов царской семьи и среди вельмож найдутся некоторые, которые посмотрят с недовольством на подчинение Грузии российскому скипетру, то неужели можно уважить ропот этого меньшинства и отдать «многочисленнейшую и лучшую часть на жертву мщения и алчности нескольких злонамеренных людей, изнурявших доселе бедный край».

Затем Совет указывает, что, благодаря двум претендующим на корону царевичам, возникает неразрешимое противоречие; права Юлона установлены завещанием царя Ираклия; права Давида — духовной царя Георгия. Правда, Георгий, назначением Давида в наследники, поступил вопреки воле Ираклия, но Давид получил Высочайшее утверждение как наследник. Итак, назначение Давида царем противоречило бы завещанию Ираклия и желаниям грузин, а назначение Колона — Высочайшему утверждению.

Наконец, повторяются соображения об удобствах к «обузданию хищных горских народов» и необходимости предупредить турок и персиян, которые неминуемо захватят Грузию.

Все это нимало не убедило авторов доклада. Граф Воронцов объявил, что остается при своем мнении, что не видит никаких оснований переменить его.

Точно также вице-канцлер Кочубей в заключительном слове повторил сказанное в докладе о невозможности для России распространять свои границы, которые и так изнурительно защищать, затем он подчеркнул несправедливость присоединения Грузии с точки зрения начал наследственной монархии, а в Грузии цари правят именно наследственно, а не по избранию; раз представители династии не только не отрекаются от своих прав, но даже настаивают на них [183] , то присоединение Грузии было бы «насильство, их наследному праву над Грузией учиненное». Поэтому граф полагает сохранить Грузию на положении вассальном, как было при Екатерине II; задачи покровительства и интересы России будут обеспечены войсками и полномочным от Высочайшего двора, который будет иметь попечение и о мире и тишине среди членов царской фамилии.

Но ни политические доводы, ни указания на неприкосновенность династических прав не поколебали давно сложившегося решения сильных людей. Большинство Совета решило утвердительно вопрос о присоединении Грузии, а Императору было угодно дать свою высокую санкцию мнению Государственного совета [184] .

Пока вопрос о Грузии обсуждался в Государственном совете, грузинские уполномоченные до последней минуты старались добиться того, чтобы добровольное по существу присоединение Грузии было и по форме действительно таким. В апреле 1801 г. подана была пространная нота [185] , в которой они утверждали, что все сословия Грузии имеют твердое желание вступить в подданство Империи, непосредственно под ее законы; они просили императора Александра — и этого желали особенно настойчиво, — чтобы совершившееся уже принятие в подданство утвердить торжественным обоюдным актом [186] . Они по-прежнему ходатайствовали, чтобы кто-нибудь из царевичей был царем в Грузии [187] , т. е. назывался бы там царем, а в России именовался бы императорским наместником; управлял бы совместно с российским вельможей, который имел бы второе после царя место; точно также и в учреждениях быть первым грузинам, вторым — русским чиновникам (п. 2-й).

Вообще же они желали, чтобы все мероприятия касательно устроения Грузии принимались бы с их совета и согласия, как представителей добровольно присоединяющегося грузинского народа.

Но как обсуждение вопроса о Грузии в Совете, так и выработка организационных актов (по устройству управления в Грузии) происходила помимо всякого их участия [188] .

В конце 1801 г. все трое грузинских уполномоченных удостоились представления Государю Императору, «но отнюдь не на аудиенции и не в качестве посольском, ибо предмет их дипломатического звания давно уже миновал, а партикулярно, как дворяне при отъезде из столицы в свою землю», полагал тот же Государственный совет в заседании 9 декабря 1801 г. [189]

Вопрос был решен или, вернее, не перерешен:Грузия осталась присоединенной, как была присоединена императором Павлом. Только окончательно прекратилась неизвестность, в которой томилось население, и если не ясно еще было, что будет, то было видно, чего не будет.

Время от первого до второго манифеста представляет лишь заминку в осуществлении того, что постановлено было 18 января 1801 г.

Но в течение нескольких месяцев столько было волнений, ожиданий; крупинки истины так легко вырастали в фантастические лавины; сплетались без конца нити интриг, и уныние перед утратой привычного ощущалось многими; обстоятельства делали необходимым новое обнародование Высочайшей воли. Это и было исполнено достопамятным манифестом 12 сентября 1801 г., данным Александром в Москве накануне коронования, имевшего место 15 сентября.

Этот прекрасный памятник официального красноречия принадлежит перу кн. Платона Зубова.

Спустя семь месяцев, 12 апреля 1802 г. манифест этот обнародован в Тифлисе. Он прочитан в Сионском соборе, а затем приведены к присяге царевичи, католикос, наконец, сословия Карталинии и Кахетии дали клятву в верности новому порядку.

Договорное отношение, определявшееся началами трактата 1783 г., уступило место оккупации, которая сопровождалась упразднением царской власти, носительницы политического бытия Грузии, затем оккупация эта заменилась распространением русского государственного порядка на страну, т. е. инкорпорацией. Такова схема присоединения Грузии к России.

Так была решена судьба одного из древнейших престолов христианского мира и произнесен суровый приговор истории над последними, жалкими обломками некогда сильной монархии и народа, украсившего свою родину и многие места православного Востока забытыми теперь памятниками своего благочестия и христолюбия.

Но ни христолюбие, ни монастыри, ни несравненная воинственность не могли помочь этому народу выпутаться из чащи отсталости и бедствий, в которой он блуждал.

Для того чтобы дать этим странам самые первые условия гражданственности — сколько-нибудь обеспеченный порядок и замиренность, — требовались такие ресурсы, такие средства, которых туземная жизнь не имела.

Кто мог дать эти условия, тот приносил этим пользу не только стране, но и себе, так как лишь этим путем власть пускает корни в чуждую почву.

И если самые необходимые требования гражданской жизни осуществлены, то бледнеют и теряют важность шероховатости сближения Грузии с Империей. В шероховатостях этих никто не виновен; мы имеем здесь дело со стихийным различием государственных складов, которое рано или поздно должно было сказаться.

Наконец, раны эти давно закрылись под целительным бальзамом времени.