Чтение онлайн

— Все в порядке, — сказала она. Ее влажные волосы еще несли память об их близости, о том, что он что-то в ней изменил.

— Но я хочу тебе заплатить.

— Не сегодня. — По ее лицу скользнуло застенчивое выражение — она словно бы пожалела о своем, может быть, непреднамеренном предложении и желании прийти сюда снова. — Может быть, в другой раз, если ты захочешь, чтоб я еще пришла. — И тут ее как будто поразила и испугала какая-то мысль: — Или не захочешь? То есть… ты ведь уже все сделал, да? — К ней возвращалась ее прежняя порывистость. — Я хочу сказать, нельзя же дважды проделать то, что делается в первый раз, верно? — Она тихонько засмеялась, но в ее глазах было умоляющее выражение.

Он встал и подошел к ней, чтобы поцеловать на прощание, но она чуть отвернулась, и поцелуй попал в щеку.

— Наверное, ты права, — сказал он.

Теперь в ее лице появилась жесткость.

— Тогда, знаешь, я, наверное, возьму эти деньги.

— Хорошо, — сказал он. Надо реально смотреть на вещи, это всегда приносит облегчение, подумал он. Только почему это должно сопровождаться озлоблением? Он присел к столу и заполнил чек, после чего, немного стыдясь, протянул ей.

Она сложила чек и сунула в сумочку.

— Ну и денек выдался, правда? — вскричала она и выдала свое лошадиное ржание, напугав его, — она ни разу не засмеялась так после первых минут их знакомства. Теперь она вернется к своей охоте на оленей, подумал он, к своим утомительным походам сквозь тундру. После того как высунула голову из убежища, чтобы самоутвердиться хоть на минутку, она снова уберется в свою норку.

Когда Кэрол ушла, он сел к столу, положив перед собой рукопись. Восемнадцать страниц. Рассеянный взгляд в пространство, свежевымытое тело и израсходованная энергия помогли ему сейчас как будто очистить мозги от всего постороннего и приподняться над собой. Он положил ладонь на стопку бумаги и задумался. «Я зашел за черту здравомыслия, — думал он, — так что лучше бы все это дало какой-то результат». Он потер глаза и начал читать рассказ, когда издалека, снизу донесся стук закрывшейся двери. Лина вернулась. Она дома, с этим своим лицом, испещренным глубокими морщинами, словно перезрелый, иссохший перец, с опущенными углами губ, с плоской грудью, с этим ненавистным запахом никотина. Он снова начал злиться, наполняясь ненавистью к этой ее упрямой потребности в самоуничтожении.

Вернувшись к рассказу, прочитав и перечитав его, он ужасно удивился тому, что тот горячий поток сочувствия и любви к ней даже сейчас все еще ощущается у него в душе, словно это написал очень юный и никому не известный человек, человек, заключенный в него самого, свободный поэт, чей дух так же реален и убедителен, как волны моря. А что, если превратить рассказ в нечто вроде пеана, в хвалебную песнь в ее честь, в честь той, какой она когда-то была? Интересно, узнает она себя, примирится ли тогда со своей судьбой? Читая, он осознавал, какой прелестной, какой вдохновенно-поэтической она по-прежнему оставалась в неких глубоко запрятанных уголках его души, и вспоминал, как радостно ему было просто просыпаться рядом с нею по утрам, как это наполняло его ощущением счастья и придавало смысл его жизни. Оторвав взгляд от рукописи и уставившись на голые крыши за окном, он почувствовал болезненный укол, вспомнив о Кэрол, чье юное присутствие все еще яростно звучало в комнате, и ему захотелось, чтобы она вернулась, пусть всего один раз, чтобы он снова мог писать на ее туго обтягивающей тело коже и, возможно, извлечь из себя еще какую-нибудь невинную штуку, которая может сейчас таиться, дрожа в нетерпении, где-то у него внутри, некое воспоминание о былой любви, которое так боится выбраться наружу, что, кажется, вообще исчезло. Исчезло, забрав с собой его талант, его искусство.

Та зима в начале пятидесятых выдалась в Нью-Йорке необычайно холодной, во всяком случае, так казалось Левину. Если, конечно, не думать, что он в свои тридцать девять уже преждевременно состарился — что вообще-то ему втайне нравилось. Впервые в жизни он действительно страстно желал убраться отсюда куда-то поближе к солнцу, так что когда Джимми П., весь загорелый, вернулся из поездки на Гаити, он с более чем просто социологическим интересом слушал его захлебывающиеся рассказы о новых демократических веяниях, охватывающих страну. Левин, несколько опережая свое время, уже начал сомневаться, что политика реально меняет поведение людей к лучшему, и, помимо занятий бизнесом, обратил все внимание на музыку и несколько достойных внимания книг. Но даже в прошлом, когда он был больше связан с политикой, он никогда особенно не доверял восторженному энтузиазму Джимми, хотя его и согревало наивное уважение, которое тот питал к нему. Бывший борец, выступавший за команду университета Колгейт, со сплющенным носом, покатыми плечами, вечно шепелявящий, Джимми был восторженным приверженцем коммунистических идей, преклонялся перед талантливыми людьми, многим из которых служил в качестве агента по связям с прессой; он также боготворил Сталина и вообще любого деятеля, который выказывал вызывающее пренебрежение по отношению ко всем и любым принятым и почитаемым всеми правилам, которые по воле случая оказались на данный момент в ходу. Бунт, по мнению Джимми, имел поэтическую подоплеку. В день его семилетия его героический папаша поцеловал сынка в макушку и отправился принимать участие в революционных событиях в Боливии, да так никогда окончательно и не вернулся оттуда, если не считать нескольких неожиданных приездов на пару недель, пока окончательно не исчез, уже навсегда. Но в мозгах Джимми, вероятно, все еще болтались ископаемые остатки и обрывки былых надежд на возвращение папаши, подпитывая его собственные идолопоклоннические настроения. Что его восхищало в Марке Левине, так это смелость последнего, с которой тот бросил работу в «Трибюн», чтобы возглавить скучный кожевенный бизнес своего отца, дабы не декларировать прописные истины, пропитанные этой нынешней антирусской воинственностью, чего от него требовали. Правда же, однако, заключалась в том, что мысли Левина были тогда целиком заняты Марселем Прустом. В последний год или около того книги Пруста вытеснили из его дум почти все остальное, за исключением его музыки, его обожаемой воинственной жены Адели и умиротворяющей ипохондрии. Гаити, по мнению Левина и Адели, был чем-то вроде обратной стороны Луны. Все, что они знали об этом острове, было почерпнуто из журнала «Нэшнл джиогрэфик», читанного в приемной дантиста, и из фотосъемок карнавалов, где фигурировали дикие на вид женщины, иногда поразительно красивые, танцующие на улицах, а также сцены культа Вуду. Но по утверждению Джимми, в этой стране, которой в течение многих поколений правили нож и револьвер, ныне имел место необъяснимо мощный всплеск художественной активности, выражавшийся в появлении замечательных произведений живописи и литературы, напоминающий взрыв долго подавляемых сил природы. Старая приятельница Джимми, бывшая журналистка из «Нью-Йорк пост» Лили О'Дуайер, была бы весьма рада принять Левинов у себя; она перебралась туда, чтобы жить рядом со своей сбежавшей из Штатов матерью, и знала там всех, особенно только что появившихся молодых художников и интеллектуалов, которые старались успеть выплеснуть как можно больше инсинуаций по адресу леводемократических реформ, прежде чем их убьют или вышлют из страны. Перед последними выборами кандидата от оппозиции вместе с женой и четырьмя детьми неизвестные личности изрубили мачете прямо в его собственном доме, в гостиной первого этажа.

Левины очень хотели туда съездить. Их последний зимний отпуск — бесконечно тянувшиеся и никак не кончавшиеся пять дней на берегу Карибского моря — заставил их заречься никогда более не опускаться до столь безмозглого потакания собственным слабостям, но эта поездка обещала стать совсем другой. Левины были людьми серьезными; в ту эпоху, еще до того, как иностранные фильмы начали выходить в Нью-Йорке в широкий прокат, они частенько присоединялись к компаниям, предпочитавшим демонстрировать эти ленты в собственных гостиных; Марк был особенно без ума от французских и итальянских лент. И он, и его жена были пианистами, превосходными исполнителями классической музыки; они и встретились-то впервые дома у их преподавателя музыки — она приехала на урок, когда он уже закончил свой и собирался уходить; и их тут же привлек друг к другу необычайно высокий рост обоих. Марк был шести футов и четырех дюймов, Адель — ровно шести футов; составив пару, они смогли наконец отделаться от ощущения, что являются результатом какой-то деформации, хотя нотка иронии на этот счет нередко появлялась в их речах. Марк любил повторять: «Наконец-то я встретил девушку, которой могу смотреть прямо в глаза, не приседая при этом».

— Ага, — говорила тогда она, — и теперь он когда-нибудь наконец решится посмотреть на меня.

Лицо Адели под коротко подстриженными волосами и челкой здорово напоминало восточную маску — черные глаза и широкие скулы плюс привычка постоянно щуриться; у Марка лицо было вытянутое, лошадиное, и густые курчавые волосы; смеялся он как-то неохотно и смущенно, не считая тех дней, когда он, в отчаянии бормоча что-то себе под нос, уверял, что желудок у него опять трагически не в порядке или что сердце сместилось куда-то не туда. И все же, как бы они ни отгораживались от всего стеной иронии, оба могли проявить достаточную наивность, чтобы позволить себе увлечься какими-нибудь новыми идеалистическими прожектами, направленными на социальные улучшения, но по крайней мере не ввязывались в них напрямую, а соблюдали некую дистанцию. Сидя в городском офисе на Лонг-Айленде и поглощая ленч, он обычно читал «Нью рипаблик» [17] , но частенько заглядывал и в «Нью мэссиз» [18] , запивая все это молоком, а иной раз просматривал и «В поисках утраченного времени» на французском, который любил всего лишь чуть больше, чем свою музыку. Они летели в Порт-о-Пренс в шумном салоне лайнера «Констэллейшн» компании «Пан-Американ», и оба при этом всячески старались избавиться от нехорошего предчувствия, что это путешествие обречено стать еще одним звеном в цепочке их ошибок.

Дом Лили О'Дуайер, законченный строительством год назад, нависал над гаванью Порт-о-Пренса подобно бетонному гнезду, прицепившемуся к скале. Спроектированный миссис Пэт О'Дуайер и ее зятем, Винсентом Бридом, в духе Фрэнка Ллойда Райта [19] , но в ее собственной интерпретации, дом притягивал к себе все ветры, и они свободно разгуливали по всем его огромным комнатам, влетая в открытые окна. В данный момент миссис Пэт была полностью погружена в перипетии партии в покер с англиканским епископом Таннелом, коммандером Банцем с американского тяжелого крейсера, стоящего на якоре в гавани, и шефом местной полиции Анри Ладрэном. Вокруг них расстилался огромный восточный ковер, доходящий до самых белых стен, увешанных картинами — один Клее [20] , один Леже [21] и полдюжины ярких полотен гаитянских художников — самое последнее подтверждение вкуса и проницательности миссис Пэт, поскольку цены на них взлетели до самых небес после того, как она начала их покупать, и задолго до того, как гаитянские художники начали их продавать. Она быстро, в тот же вечер, прониклась симпатией к Адели, поскольку та вполне разделяла ее злобное отношение к правым конгрессменам и членам Республиканской партии в целом за инспирированную ими нынешнюю охоту на «красных» в правительственных учреждениях, что, по ее мнению, было гнусным и лицемерным поношением всех приверженцев Нового курса Рузвельта, а также за то, что именно к этой партии принадлежал печально известный сенатор Маккарти.

Джимми П. заранее рассказал Левинам о миссис Пэт, еще до их отъезда из Нью-Йорка. Начав в качестве социального работника в Провиденсе, штат Род-Айленд, она очень скоро пришла к выводу, что ее подопечным, в большинстве католикам, более всего нужны презервативы, которые в те времена продавались только из-под прилавка, да и то лишь там, где не были запрещены законом. Начав с того, что целыми коробками возила этот товар из Нью-Йорка, где покупала его оптом, она доразвилась до того, что превратилась в их распространителя, а в конце концов завела целую фабрику для их производства, заработав в итоге огромное состояние. Приехав отдыхать на Гаити, она быстро поняла, что здесь в этом приспособлении нуждаются еще больше, и построила еще одну фабрику, на сей раз бесплатно раздавая большую часть продукции различным бесприбыльным благотворительным организациям. Сейчас, приближаясь к восьмидесятилетию, миссис Пэт была по-прежнему хороша собой, с разлетающимися серебряными волосами и спокойным, как вода в пруду, взглядом ярко-синих глаз, и вела жизнь, в основном заключавшуюся в попытках убедить людей всегда говорить по существу дела. Нетерпение заставило ее отречься от католицизма и примкнуть к последователям христианской науки, которую она интерпретировала как опору на собственные силы, демонстрируя таким образом свои предпринимательские устремления и, в более широком смысле, свою цель — создание социалистического общества, которое обо всех заботится.

Лили, ее дочь, растянулась в шезлонге, стоявшем возле карточного стола, и читала «Таймс» трехдневной давности.

— Джин Коре вчера видел на улице Шарля Лебайе, — сказала она. Потерпев полное поражение в битве с лишним весом, Лили носила широкие, развевающиеся белые одеяния и просторные платья. На ее руках позвякивали оловянные браслеты местного производства. Тут она заметила, что рядом появился одиннадцатилетний Питер, ее ребенок от первого брака с нью-йоркским театральным критиком и законченным алкоголиком, и она не могла не подумать о том, что он унаследовал от отца эту ненавистную ей ирландскую черную меланхолию, но также — красоту и элегантность. Питер, в грязных светло-коричневых шортах и босиком, набивал рот вишнями с блюда с фруктами и не собирался снизойти до того, чтобы ответить на ее приветствие. «Он издевается надо мной, — подумала она, — за то, что я лишила его отца».

Миссис Пэт с трудом оторвалась от карт:

— Видела Лебайе? Комиссара?

— Да.

— Но он же, кажется, умер с неделю назад.

— Умер.

Карточная игра остановилась. Винсент и Левин вошли с балкона, чтобы лучше слышать, и все игроки повернулись к Лили.

— Коре сам видел, как его выносили в гробу, и потом присутствовал на его похоронах.

— Откуда ему знать, что это был Лебайе?

— Да он его всю жизнь знал. Говорит, что хотел подойти к нему на улице, но тот просто прошел мимо. Его в зомби превратили, так он говорит.