Чтение онлайн

— А можно упрямому человеку поцеловать капризную девушку? — взялся Михаил за обе руки Веры.

— Только пальчики и обязательно стоя на коленях.

Михаил стал на колени. Ему было весело, как никогда. Хотелось шутить, играть, плясать. Ведь всему свое время. На фронте он по-настоящему не говорил о любви, о семейной жизни. Были только мечтания. Правда, казак все четыре года чувствовал, что и он дорог Вере. Ее привязанность радовала его, делала смелее. Деля горести и невзгоды войны, они часто утешали друг друга словами: «Как только кончится война…» Когда же она, ненавистная, кончилась, военная судьба разделила их. Теперь они снова вместе, не наглядятся друг на друга. Стоя перед ней на коленях, Михаил то целовал ее пальцы, то читал свои стихи.

Вошел Кондрат Карпович, погладив крутые усы, ухмыльнулся.

— Товарищ капитан, разрешите спросить: по какому уставу вы на коленях стоите?

— Это у нас репетиция такая, к спектаклю готовимся.

— Спектакль этот ставить здесь я не разрешаю. Только «а Дону, в нашем театре.

— Который именуется хатой? — добавил Михаил. — А, здравствуйте, товарищ майор! — встретил он Пермякова, тихо вошедшего в комнату.

— Приветствую, дорогой друг, — поцеловал Пермяков своего боевого товарища. — Кстати сказать, я слышал: глубокую мысль подал Кондрат Карлович. Он предлагает свадьбу играть на Дону, на родине. Правильно.

Михаилу не по вкусу пришлись слова отца, повторенные и Пермяковым. Он даже министру признался, когда просился на службу в Германию, что там его невеста. И вдруг как холодной водой окатили: свадьбу на Дону. Но ничего. Об этом он еще поговорит.

— О, вы уже капитан! Каким образом? Поздравляю с новым званием.

— Благодарю, товарищ майор, — звякнул шпорами Михаил, опустив руки по швам. — Капитана мне в Москве перед назначением сюда присвоили…

— В министерстве? — опросил Пермяков.

— Да. Я подавал рапорт, чтобы меня направили в Германию. Пришлось немного на курсах поучиться.

— Как рука?

— Работает безотказно.

— Проверим… — усомнился Кондрат Карпович. — Неспроста я берегу твой клинок.

— Цел? — обрадовался Михаил. — Рубанем!

— А вы, Вера Федоровна, похорошели в обновках, — окинул Пермяков девушку с ног до головы. — Отменные подарки.

— Вам тоже есть подарок, да еще какой, товарищ майор. Держу пари — понравится, — достал Михаил из чемодана портрет Галины и торжественно преподнес другу.

Пермяков поцеловал портрет и долго молча смотрел на него. Михаил передал ему и письмо.

«Милый Витя! Когда человек очень занят, он говорит: «Мне и скучать некогда». Это неправда! Я очень много работаю в институте над диссертацией, но скучаю по тебе безумно. Когда ты приедешь? Ведь имеешь право пойти в отпуск. Если ты не хочешь, то я возьму инициативу. Нагряну внезапно… Твоя тоскующая Галка».

— Хорошо пишет! И далеко шагает, — радостно сказал Пермяков, смотря на карточку. — Доктором науки будет вот эта Галка…

— Законно, ученье меняет человека. Я за себя скажу, — похвалился Кондрат Карпович. — В сорок третьем был рядовым, а зараз — старшина.

— Да. Высоко поднялся. Самый старший среди младших, — сострил Михаил. — Вы тоже, товарищ майор, работали над диссертацией. Продолжаете?

— Нет. Здесь не могу, — с сожалением проговорил Пермяков. — Материалов нет. Вот уедем отсюда, поступлю в Академию общественных наук. Идемте обедать! — посмотрел он на часы. — Гости сейчас начнут собираться.

— Вы шагайте с Верой и принимайте гостей, — подсказал Пермякову старый казак. Такая уж у него привычка — всем указывать. — А я своему капитану, — указал он большим пальцем на Михаила, — учиню кое-какой экзамен.

Старый казак придумал-таки испытание сыну: вынес саблю во двор и сказал:

— Покажь, во что горазда твоя новая рука.

Михаил прижал к груди шашку, выдернул ее из ножен и взмахнул, со свистом разрезав воздух.

— Снизу вверх, — как на плацу подал команду старый казак.

Опять блеснула шашка на солнце. Михаил вошел в азарт. Он подбежал к садику, взмахнул клинком.

— Отставить! — крикнул старшина. — Не губи осинку. У меня есть лозы.

Старшина вынес из кладовки осину толщиною почти в кисть руки и воткнул ее в землю. Михаил изрубил деревцо на кусочки, ни разу не свалив его.

— Факт: рука добрая! — с удовольствием заключил старый казак и взял у сына клинок. — Вручу там…

В большом зале комендатуры собрались представители разных организаций, лучшие люди города, приглашенные по случаю проведения месячника дружбы советского и немецкого народов. Это была первая встреча, бывшие победители и побежденные, сидя за столами рядом, беседовали о зарождавшейся дружбе.

За передним столом друг против друга сидели коммунист Больце, избранный бургомистром, и лидер социал-демократов профессор Торрен. Они горячо спорили. Больце доказывал, что уместно выступить с общим заявлением о единстве действий.

— Нет общей платформы, — категорически отклонил Торрен пожелание коммунистов. — Я против революционной системы. Я за эволюцию. В этом сила социал-демократии.

— Выборы в магистрат показали ее слабость, — возразил Больце. — Рядовые социал-демократы стали на нашу платформу, голосовали за коммунистов.

— Голосовали слабые духом, молодые.

— Напротив, старейшие социал-демократы примкнули к коммунистам.

К лидерам партийных организаций подсел Пермяков. Вера устроилась за соседним столом. Вошли в зал Кондрат Карпович и Михаил.

— Товарищ комендант, годен! — указал старый казак на сына. — Рубает лихо, по-казацки. Разрешите вручить клинок?

Пермякову не понравилась затея старика, но огорчить его не хотелось. В знак согласия он кивнул. Кондрат Карпович, держа саблю обеими руками, торжественно поднес ее Михаилу.

— Вручаю, сын! — громко произнес Кондрат Карпович. — Завсегда так рубай, как исполосовал тот осиновый сук…

— Спасибо, отец, — принимая свою шашку, отвечал Михаил.

Все с любопытством, недоуменно смотрели на Елизаровых. Пришлось Пермякову объяснить собравшимся забаву старого казака. Он сказал, что это личное дело старшины, что с радости он вручил при почетных гостях оружие, хранившееся как боевая семейная реликвия, сыну, которому советские хирурги восстановили кисть руки. Раздались аплодисменты. Все приветствовали молодого капитана. Профессор Торрен поднялся, подошел к Михаилу и стал рассматривать его пальцы.

— Поразительное самодвижение медицины, — на весь зал произнес он, подняв бокал. — Я провозглашаю тост за самодвижение медицины.

В большом кругу профессор любил говорить высокопарно, философически. Не обошелся он без этого и сейчас, ввернув словечко «самодвижение». Торрен не восторгался советской системой, он лишь отдал дань советской медицине. Он преклонялся перед наукой, приветствовал, как он выражался, саморазвитие. Он был противником скачков в истории и крутых поворотов в политике, лелеял мечту о том, что со временем люди самоусовершенствуются, поймут зло общественного эгоизма, и наступит примирение всех жителей земли, и без насилия и крови восторжествует разум. Это субъективное мнение мешало ему стать выразителем воли своего народа, сомкнуться с ним и шагать в его передовых рядах. Он по-своему старался искоренить общественное зло, помочь своему народу, но не с той стороны подходил к нему, не угадывал его стремлений и плелся в хвосте общественной борьбы.