Чтение онлайн

Елизаров удивился: неужели Тахав — поэт? Они три года вместе были на фронте, но никогда Михаил не замечал за ним поэтических шалостей.

— Твоя песня? — спросил он.

— Нет, я просто певал ее на концертах художественной самодеятельности, — признался Тахав.

— Зачем же выдал за свою? Хвастун ты, Тахав. За это надо всыпать тебе.

Эрна пела, скрестив руки на груди. Вот она закончила песню, но никто, кроме Тахава, не аплодировал ей. Певица помрачнела: плохо восприняли эти молодые немцы песню, сочиненную советским воином.

Концерт окончен. Возле буфета раздался шум и крик. Два молодых посетителя поругались. Размахивая руками, они пытались перекричать друг друга, доказывая каждый свое.

— Я докажу, что у Эрны Эльстер глаза голубые! — крикнул рослый бравер Курц, увертливый как угорь, и схватил стул.

Поднял над головой стул и другой бравер. Лицо у него было круглое, желтоватое, как брюква, волосы рыжие, взъерошенные. Он доказывал, что у Эрны Эльстер глаза серые. Из-за буфета вышел хозяин, тучный, ожиревший человек. Костюм на нем был черный с плюшевым воротником. Вместо галстука на воротнике пикейной накрахмаленной манишки подвязан красный шелковый шарфик. Шея у него короткая, толстая, голова маленькая. Сложив ладони трубкой, он кричал: Любезных посетителей хозяин кафе просит обойтись без стульев! Если господа посетители не могут обойтись без твердых предметов, то к их услугам хозяин бесплатно предоставляет гюммикнюппелен, которые предназначены для защиты чести.

Михаил и Тахав закатились смехом. Они хохотали не столько над тем, что браверы подрались из-за цвета глаз девушки, как над олимпийским спокойствием хозяина, предложившего бесплатно к-услугам господ посетителей резиновые дубинки.

— Гюммикнюппелен были введены в кафе до войны, — пояснил Вальтер.

— Зачем? — удивилась Вера.

— Для воспитания характера.

Скандал не утихал. Курц вцепился в воротник своего противника.

— Не нарушай устава, — схватил тот Курца за руку. — Бей, но рубашку не рви.

— По уставу? — переспросил Курц. — Хорошо, — согласился он и побежал куда-то, нырнул в боковую дверь.

Михаил уже-начал волноваться: что будет дальше?

Курц привел Эрну к столу, за которым сидел его противник. Девушка не знала, что она была яблоком раздора. Курц дернул бравера со взъерошенными рыжими волосами за плечо и указал на глаза Эрны.

— Смотри — голубые. Куш! [19] — крикнул он. — Хозяин, давайте гюммикнюппелен. А вы, пожалуйста, сядьте, — попросил он Эрну.

— Я согнусь, — покорно проговорил проигравший.

Хозяин подал дубинку. Курц плюнул в ладонь, потряс в воздухе — дубинкой и с размаху протянул своего противника вдоль спины. Он бил и приговаривал:

— Не спорь, если не знаешь.

Михаил с отвращением смотрел на побоище: не верил своим глазам, что так дико могут дурачиться взрослые парни.

— Омерзительно! — вскочил он со стула. — Вначале бросался, как барсук, на своего друга, а теперь стоит, словно осел.

— Соблюдает устав клуба, — пояснил Вальтер.

— Волчий устав, — сказал Елизаров и направился к драчунам.

Курца и его жертву окружили их однокашники, они хихикали и подтрунивали над рыжим спорщиком. Победитель торжествовал, спуская шкуру со своего сверстника. После каждого удара он спрашивал:

— Может, попросишь извинения?

Тот не хотел выдать свою слабость.

В негласном уставе бывшего клуба «Гитлерюгенд» допускалось извинение, но оно считалось слабостью. Скрипя зубами и грызя носовой платок, чтобы не вскрикнуть и не простонать — это тоже считалось слабостью, проигравший, согнувшись, принимал удары.

Михаил подошел к Курцу, выхватил у него дубинку и спросил:

— Что же это такое?

Курц расхохотался во весь рот.

— Видали! Он не знает назначения этого предмета, — Курц выхватил дубинку из рук Михаила, резко взмахнул ею и поучительным тоном сказал: — Это оружие чести.

— Волчьей чести, — опять взял Михаил дубинку и спросил хозяина кафе: — Почему вы держите эти штуки?

— По соображениям гуманного отношения к посетителям, чтобы не дрались стульями, — хладнокровно ответил владелец питейного заведения.

— Такое гуманное отношение может быть только ко псам, — заметил Михаил.

— Отдайте гюммикнюппелен, — пробормотал потерпевший. — Я должен получить еще пять пасов, — так называл он удары;

— Позвольте, — взялся Курц за дубинку. — Я человек чести и должен удовлетворить желание партнера — дать ему пасы сполна.

— Отставить! — словно команду подал Михаил.

Курц по старой привычке считал себя главарем содома и с насмешкой заговорил с Михаилом:

— Вы первый раз в нашем клубе? У нас такое правило: только после третьего посещения можно делать замечания.

— У нас другое правило: в любое время прийти на помощь потерпевшему, — сказал Михаил. — Бросьте эту псовую игру.

Герои игры переглянулись. Интересно, кто такой этот пришелец? Видать, не из робкого десятка.

Курц побагровел, подошел к столу и сказал Эрне:

— Пересядьте на тот стул. Это мое постоянное место. — Он выпил стопку водки и хотел было сразиться и с новичком, но, глянув на профиль Эрны, назвавшей его, Курца, «глупцом», великодушно воскликнул:

— Вы прекрасно пели! Я очарован.

— А вы просто пьяны, и я не хочу с вами разговаривать, — отвечала Эрна. Она хотела уйти, но, увидев тревогу на лице подошедшего Михаила, остановилась.

Эрна всматривалась в статную фигуру молодого человека с кудрявой головой. Где же она его видела? Но вспомнить ей помешал Курц.

— Как драгоценное здоровье вашей мамаши? — учтиво спросил он.

Эти слова тронули девушку, оставившую больную мать дома. Эрне показалось, что Курц знает о положении ее семьи и хочет проявить участие. Проглотив обиду, она глубоко вздохнула и ответила:

— У мамы тяжелая астма. Врачи говорят: неизлечима.

— Пусть благополучно умирает, — с притворным сожалением произнес Курц.

Эрна содрогнулась. После гибели отца мысли о смерти матери приводили девушку в ужас. Она не могла подобрать слова в ответ злому насмешнику, гневно посмотрела на него и дала пощечину.

Курц ударил кулаком по столу. Глаза его налились кровью. Верхняя губа стала подергиваться, словно у перепуганного кролика. Он вскочил, растопырил пальцы, бросился на девушку, утиравшую слезы, и прошипел: