Чтение онлайн

— Но, — я хмурю брови, продолжая мысль, — то, что ты избавился от соперника, не объясняет, почему стал главным. Кто угодно ведь мог. А стал именно ты.

Бессонов отрывается от увлекательного занятия по ремонту крыши, кривит нос. Он что, смущается? Мне безумно нравится эта мысль, она делает Яна каким-то… смертным, что ли?

— Я занес финальные очки в местном турнире и просто стал капитаном.

— Капитанами просто так не становятся, — продолжаю стоять на своем.

Повисает неловкая пауза, которую никто из нас не хочет разбивать. Ян продолжает убирать треснутые куски черепицы, клеит, латает, забивает, а я перебираю пальцами и коплю силы, чтобы выдавить короткое «спасибо».

— За что? — спрашивает он и сам же отвечает: — Ты и меня топишь. У местных рабочих очередь на две недели вперед, а тут вроде… несложно, я посмотрел на «Ютубе».

Значит, понял сразу за что, но снова изображал из себя идиота. Почему он такой сложный? И почему мне все равно нравится быть с ним? После всего?

Мне до безумия приятно сидеть вдвоем (пусть даже в тишине) на крыше, которую обдувает легкий ветер. Говорить и молчать под палящим солнцем. Мне нравится смущать Яна и смущаться самой. Узнавать о нем новое и обо всем спорить. Сейчас его резкость даже не кажется мне обидной, я понимаю, что он защищается изо всех сил — от себя, от меня, да от целого мира, который точно не за него. Может, и не против, но уж точно не за.

Я уплываю. Понимаю, что сейчас самое время идти домой, бежать со всех ног, чтобы не разбиться о новые оскорбления, которые созреют в голове Бессонова, когда тот вспомнит, каким может быть мудаком. Честно, я осознаю, но не могу перестать представлять, как все сложилось бы, будь Наташа сейчас в порядке, продолжи папа писать о Барине и... Если бы мы просто проживали свои жизни, случился бы душ и прочее? Или наша непонятная связь родилась и кормится только ненавистью? Я захожу на очень опасную территорию.

— Что бы ты сделал, не будь между нами целой пропасти злости и лжи? — в своих фантазиях я кричу ему вычурные фразы в духе романов Джейн Остин. Наверное, даже под проливным дождем, так эпичнее.

— Это, — рычит он мне в ответ и целует меня. Сладко, страстно, отдавая всего себя и срастаясь клетками на веки веков.

Боже мой. Я вскакиваю на ноги и, бросив пирог и Бессонова с молотком, бегу подальше от всего, что придумала себе. Через чердак быстро спускаюсь в дом, спешу по лестнице вниз. Я точно знаю, что займусь опять уборкой — она меня успокаивает. Или приготовлю еще что-нибудь. Или поговорю с папой.

Папа.

Я прирастаю к паркету, потому что его компьютер лежит на полу с потухшим экраном. Замираю на месте с открытым ртом, вслушиваюсь в тишину. Боюсь шелохнуться, но срываюсь со всех ног в сторону ванной комнаты, когда различаю оттуда глухие хрипы. Распахиваю дверь с такой силой, что она громко врезается в стену.

Папа.

Повсюду разлит вонючий коньяк, разбросаны осколки разбитой бутылки, скорее всего, из его тайника в подвесном шкафу, а в раковине…

Боже, папа!

В раковине рассыпаны таблетки. Папа лежит на кафеле с сине-бордовым лицом и пытается дышать из последних сил. А я цепенею. На меня комом накатывает весь ужас увиденного, и следом оглушает крик. И я далеко не сразу понимаю, что кричу сама.

Ян

Ht Bristol, Charlie Bannister, Vincent Steele Nine One One — Bring Me Back to Life

На видео по запросу «как починить крышу» все было просто: поднять сломанные плитки, забить деревянные бруски, чтобы держали весь ряд кровли, склеить и заменить черепицу — все. Но я, блять, не учел отвлекающий фактор в лице Ланской. Ни о чем другом думать рядом с ней не могу: душ, горячий язык и потоп между ее ног. С психом бросаю молоток со шпателем — завтра доделаю все. Тру лицо и пытаюсь привести мысли в порядок, но в голове самый настоящий бардак. Так и до психушки недалеко, надо успокоиться. Вот только как?

Да я все дни пахал, как черт, чтобы заглушить ее стоны в башке: днем зависал на поле, по вечерам у Книжников в тренажерке, а на ночь брал лишние смены у парней в детейлинге, лишь бы не оставаться одному. Тем более дома. За тонкой стеной. С чертовым общим чердаком. И только увидел ее на крыше, меня, блин, в щепки разнесло. Как можно так сильно хотеть человека, которого ты ненавидишь? Я ведь по всем законам жанра должен ее ненавидеть. Ненависть — это чувство сильной вражды и отвращения к объекту. Тогда почему мне не мерзко ее касаться? Почему не выворачивает от поцелуев? Логики нет. Я, как долбаный девственник, готов кончить, только вспомню, что было. И ведь ладно если бы меня держали на голодном пайке, так нет — с Софой у нас и сейчас все отлично в постели. Только во время секса мы, наверное, и не спорим. Вчера, правда, у нас так до него и не дошло, потому что она заявилась без приглашения и с порога стала задавать вопросы, на которые я не смог ответить.

Что у вас с Ланской? Да если бы я сам знал!

Я по жизни не привык ходить налево. Не видел в этом смысла (не хотел уподобляться отцу). Да, я мог оценить чью-то задницу, признать, что девчонка зачетная, один раз даже угостил шампанским особо настойчивых подруг, но дальше улыбок не зашло. Я не понимал, для чего такой напряг — все эти прятки, секреты, вранье? Ради одноразового секса на адреналине быть пойманным? Хз, с Софой чего мы только не пробовали, и когда нас застукали в раздевалке торгового центра было, по-моему, веселее.

Я всегда считал, что, если больше не встает, можно пойти разными дорогами и устраивать секс-марафоны уже хоть с кем. Но вчера, принимая душ, снова поймал себя на мысли, что готов проломить стенку и загнуть Ланскую прямо там, у раковины, чтобы видела в зеркале, кто сверху. Точнее, сзади. Ну вы поняли.

Что у меня с Ланской? Я ее ненавижу. И хочу. Это факт, но…

Какого, блин, я чуть не начал распинаться ей о своем будущем, которого нет? Не знаю. Может, потому что все вокруг строят грандиозные планы? Книжника отец уже на стажировку в МИД пристроил, пока Дэн с младшим братом тестят приложение со ставками на спорт, уверенные, что буду лопатой грести бабло. Савва вообще не напрягается — ему вроде как греют стул в кабинете руководства местной авиакомпании, если тот дальше по спорту не пойдет. Софа все мечтает о мировом турне, но пока вроде как собирается в столицу, а я что? Я не могу думать ни о чем, пока мама… И, черт бы с этой Ланской, но я почему-то уверен — она бы как раз меня поняла. То, как дрожит ее голос, когда она говорит «о Наташе», слишком сильно отзывается во мне.

Я слишком много думаю о ней, мне уже чудится… или нет? Показалось, что я слышал крик. И снова. Да. Ее. С надрывом. Меня тут же бросает вверх, а потом вперед. Я только моргаю и в следующую секунду уже приземляюсь на стороне Ланских. Трясу плечами, когда дрожь пробегает по спине — тогда в темноте дом не вызывал такого отторжения, как сейчас. И пока я шагаю босиком по полу, то совсем не к месту вспоминаю Мику в день аварии. Ее выдавали лишь глаза. Если бы не они, даже я мог бы поверить ей. Наверное, мог. Но в ее глазах плескался такой ужас, когда она втирала ментам о папаше, который спит дома, что даже каменное лицо без эмоций и мертвецки спокойный голос не убедили меня.

Я мало что помню из той ночи. Будто стерло все под чистую. Помню повсюду зеленые яблоки, разлетевшиеся по дороге из пакетов с продуктами, которые мама тащила домой, помню ревущего, как баба, Ланского и особенно хорошо (даже слишком) — ее глаза. Я помню, что в машине скорой помощи все время слушал мамин пульс, но стоило зажмуриться — на меня смотрела Ланская.

Что, если бы она не…

Снизу до меня доносится душераздирающий плач, и я вмиг срываюсь по лестнице, прыгая через ступень. Забегаю на звук в ближайшую дверь и вижу распластавшегося на плитке Ланского с синюшными губами и Мику на коленях перед ним.