Чтение онлайн

— Сука! — Боль пронзает пятку, когда, не глядя, шагаю к ней. Я режусь стеклом, которым оказывается усыпано все вокруг. Задираю ногу, выбрасываю осколок и снова иду к ней, оставляя кровавый след. — Что случилось? — спрашиваю я, но она меня будто не слышит, точно в ауте, поэтому соображаю сам.

Бухло, стекло и Ланской в отключке — упился до смерти? Или решил облегчить мне жизнь и сам себя отправить в мир иной?

Я проверяю его пульс и ни хрена не слышу. Кажется, он не дышит. Радуйся, не?

— Он… — стонет Ланская. — Там таблетки… я не знаю… он задыхался.

Если он не дышит, то мертв, логично ведь?

— Звони в скорую.

Я еще раз изо всех сил сдавливаю сонную артерию на шее у Ланского, но ни черта не чувствую. Если он сдохнет, я свободен, да?

— Мика, блять! — рявкаю на нее, чтобы собралась уже. Мне нужно, чтобы собралась.

Мы встречаемся глазами, она смотрит, будто не видит, а затем через пару секунд кивает мне. Поджав губы, встает, утыкается носом в телефон. Ее руки дрожат, но я отрываюсь, чтобы перевести взгляд на тело рядом с ней.

Это не Ланской, это тело, которое должно дышать, — убеждаю себя, но выходит не очень. Недолго думая, я складываю руки у него на груди и давлю под таким углом и в таком ритме, который подсказывает мозг. Раз, два, три, четыре… Вспоминаю какими-то урывками каникулы в студенческом лагере, где мы соревновались в оказании первой помощи на манекене, уроки ОБЖ из школы, восемь сезонов «Доктора Хауса». Десять, тринадцать, шестнадцать… А это, оказывается, непросто — в момент выбиваешься из сил. Двадцать один, двадцать три, двадцать четыре… Как же воняет эта алкашка, жуть. Двадцать девять и… тридцать! Щупаю пульс — ничего. И по новой.

— Ян! — кричит над ухом девчонка вместе с тем, как безымянное тело дергается, плюется таблеткой, которой, походу, подавилось, и валится на бок. Я падаю на задницу и отползаю к стене, в то время как Мика прыгает к папочке, обнимает его, помогает сесть.

Он что-то бормочет, весь красный, хрипит, а затем поворачивает голову на меня. Блять. Я торпедой взлетаю с места. Мчу босыми ногами за дверь, по асфальту, подальше и…

— Ян, стой!

Она что, магией какой-то обладает? Потому что ноги прирастают к земле, как бы ни хотел свалить. Ведьма — иначе не знаю, как объяснить, почему я до сих пор стою на месте. Быстрый вдох, давлюсь воздухом и медленно выдыхаю. Я вижу ее тень, то, как она приближается и замирает в двух шагах, и сжимаю кулаки.

— Ян, я…

— Я должен был дать ему сдохнуть, — говорю это тихо, но мой голос сотрясает метры между нами круче сотни децибел. — Ты понимаешь? — С разворота впиваюсь в нее взглядом, желая растерзать. — Я не должен был вытаскивать его.

— Тебе бы совесть не позволила, — взрывает меня ответом и до хуя уверенным взглядом.

— Я должен был дать! Ему! Сдохнуть! — Пнув ведро, которое с грохотом падает и откатывается от нас, я делаю круг и подхожу вплотную к Ланской. Хватаю за волосы на затылке и, задрав выше подбородок, прижимаюсь лбом к ее лбу. До ощутимой боли. Желая раскроить ей череп. Желая обнять так, чтобы стереть в порошок. — Это все ты. Это из-за тебя.

Мы дышим друг в друга, смотрим так, как будто падаем вместе, проникая в душу. А в моей — чистилище. Приходи и варись в адовом котле, надеясь искупить все грехи. Сдохнешь со мной, так и не повидав рая. Ее холодные мокрые ладошки ложатся на мои плечи, пальцы врезаются в кожу. Она тоже хочет сожрать меня? Она может. Ее блядские совиные глаза еще заставят меня добровольно подать себя на блюдечке. Если уже не… Я жмурюсь и выдыхаю. Хватка слабеет, и я вырываюсь с глухим рыком. Это как разжать тиски на миг, чтобы успеть выскользнуть из проклятых объятий. И бежать без оглядки. По-прежнему босиком, истекая кровью и в отпечатках Ланской. Я ухожу, оставив девчонку посреди двора одну с телефоном в руке, и уже далеко за спиной слышу ее высокое и скулящее «мама» в трубку.

Мама.

Сердце сжимается. Не моя. Нельзя забывать.

Мика

Elvira T — Зараза

— Я до сих пор не понимаю, почему ты не рассказала мне обо всем раньше! — Мама театрально размахивает руками, войдя в образ. Отыгрывает на все сто. Что ж, актрисой она всегда была отличной. — Ты на тень свою похожа, о Мише вообще молчу. Вас одних и оставить нельзя.

Мама прилетела домой неделю назад. Тем же вечером, когда я ей позвонила со словами, что не справилась. Она чуть ли не с ноги зашла в дверь и начала разруливать все, что мы наворотили. Не без помощи своего теперь уже жениха быстро организовала перевод папы из больницы в закрытую клинику, где он на данный момент проходит лечение от алкогольной зависимости в одноместной палате за девять тысяч в сутки, взялась откармливать меня, потому что я, видите ли, похожа на иссохшую мышь, и не унимается который день подряд. Ей будто нравится упиваться чувством, что без нее мы не потянули, не продержались долго. Я благодарна ей за папу, да за все, я скучала и люблю ее всем сердцем, но, если честно, устала слушать один и тот же монолог семь дней подряд. По вечерам приходится даже сбегать кататься на роликах, хотя на самом деле я сижу на спортивной площадке и читаю книги.

— Не рассказала, потому что думала, все наладится, — кажется, уже в сотый раз повторяю, как заученную скороговорку. — Папа обещал бросить пить, а я верила.

— Боги, Мишель! — вздыхает мама, закатывая глаза и качая головой, а еще умудряется при этом поправлять прическу в зеркальной поверхности холодильника. С ее возвращением повсюду разлетелся аромат цветочных духов и домашней еды. Это меня успокаивает, но кажется таким непривычным. — Слово твоего отца гроша ломаного не стоит. Тебе нужно было ехать с нами в Москву.

— Но я осталась. — Пожимаю плечами, потому что это очередной разговор ни о чем. — Ты сама твердила, что я уже взрослая, что в моем возрасте ты уже носила меня и…

— А ты, что твой отец в своем уме и добром здравии после суда! — Ее голос резко становится выше и тоньше, но каждый звук все равно точно выдержан и давно отшлифован. — Я ушла от него, потому что он вел себя, как депрессивный ребенок, который целыми днями только и делал, что ныл и ныл о славном прошлом, а теперь он превратился… боже, он стал уголовником и пьяницей!

Мама придерживает для меня входную дверь, ждет, пока я, топча задники, натяну без обувной ложки зашнурованные «Конверсы» и выйду во двор. А на улице я изо всех сил стараюсь не коситься в сторону соседского дома, что стоит невероятных усилий. Я знаю, сколько дней, часов и даже минут мы не говорили с Яном. Мне физически больно от того, что не видела Бессонова, лишь раз столкнувшись с его затылком, когда приехала из универа после экзамена. Я промолчала, а он не обернулся. Да и незачем. Все было сказано.

— Эй, ты! — ни с того ни с сего доносится знакомый грубый голос, и удивленно выгнувшиеся мамины брови идеальной формы все-таки заставляют меня повернуть голову в сторону. — Я к тебе обращаюсь!

Софа. Конечно же, это она. Без привычной укладки локон к локону, без косметики. С бледным лицом и заплаканными глазами, которые наливаются кровью с каждым новым шагом ко мне. Она чуть ли не по земле тянет маленькую сумочку на цепочке, куда не поместится и телефон, угрожающе стучит каблуками по асфальту и поправляет короткую шифоновую юбку, которая развевается на ветру.