Чтение онлайн

— Че?

— Через плечо, играть можешь? — Я киваю. — Тогда по сторонам смотри.

Дальше схватка. Дэн с Саввой прорываются вперед, а я мчусь на обгон, чтобы пасовали мне. Далеко не ухожу, жду передачи, получаю толчок в спину, но на ногах все равно держусь. Бегу вперед. Остается метров пять до линии. Три. Два. Я поднимаю руку и заношу мяч, но земли не чувствую. Не приземляюсь, потому что сбоку меня сносит гребаный ледокол да с такой силой, что подкидывает в воздух. Я будто со стороны слышу треск ребер. Я ощущаю адскую боль в ноге, которую точно на части рвут, а затем падаю. Падаю и проваливаюсь в темноту.

Ян

Нервы — Вороны

Мне не хватает воздуха. Еще не открыв глаза, пытаюсь сделать вдох, но у меня щемит в груди, и я ловлю панику. Кашляю, и от этого боль лишь усиливается в разы, простреливает куда-то в позвоночник. Искры летят из глаз, а я, стиснув зубы, пытаюсь сесть и понимаю, что левая нога кажется мне неподъемной — не нога, а молот Тора, блин. И только после вижу на ней гипс.

— Вы победили, — голос, отдаленно знакомый, заставляет меня оторвать взгляд от постельного белья в цветочек, на котором я лежу, и посмотреть на…

— Папа? Ты что здесь забыл? Я, походу, приложился башкой?

Но папа, сидящий в кресле напротив с бумажным стаканом кофе из «Старбакса», в белом фирменном поло и с ровным бронзовым загаром, выдает идеальную улыбку, и я понимаю, что это не сон. Даже в самых бредовых глюках отец никогда бы мне не улыбался.

— Тридцать три — девятнадцать, вы выиграли. Поздравляю с победой, — он говорит со мной без претензии и обвинений, как будто это в порядке вещей, и за последние десять лет мы хотя бы раз не орали друг на друга.

— Это явно не моя заслуга, если я здесь… — Краем глаза замечаю тусклый свет в окне и не могу разобрать, это приближается вечер или еще не отступило утро. — Стоп, сколько я здесь уже?

Вряд ли отец попивал кофе, если бы я находился в отключке каких-то пару часов.

— Со вчерашнего дня, ты проспал… часов четырнадцать, наверное. Ты потерял сознание. Врачи говорят, болевой шок, тебя накололи обезболивающими.

Четырнадцать, мать твою, часов. Дальше я не слушаю.

— Телефон. — Я оглядываюсь по сторонам, тяну руки к тумбе и шарю по ящикам через боль в груди и во всем теле. — Мне нужен мой телефон.

— Он в вещах, твои друзья привезли. Сиди, я подам.

Мы говорим так, будто это нормально для нас, и от подобной светской беседы меня бомбит еще больше. Я бешусь и поэтому чувствую больше физической боли, она меня приземляет. Копаюсь в спортивной сумке со сменной одеждой и нахожу телефон. Севший, блять. Еще и зарядки нет, она, наверное, в номере осталась.

— Мне нужно зарядить телефон или… дай свой, — осеняет меня, и, схватив новую модную мобилу папочки размером с кирпич, я тут же лезу в интернет, нахожу страницу Ланской и набираю ее по видео.

Гудки, дурацкие гудки. Мика не сразу появляется на экране, но когда я наконец вижу ее, у меня будто гора падает с плеч и дышать легче становится.

— Ян! Боже, ты живой! Я звонила Денису, но он ничего толком мне не сказал, и я… — она смешная, Книжника Денисом только мамка, наверное, зовет. Я сдавленно смеюсь, наблюдая, как Мика невообразимо быстро тараторит в трубку, будто боится не успеть сказать что-нибудь, как на ее милом личике сменяется десяток разных эмоций, и шиплю от боли в груди. Сука, это точно ребра, уже бывало со мной в первый год учебы, но сейчас больнее. — Что с тобой? Что ты повредил?

— Я в норме, жить буду. Пара ушибов, — не хочу пока говорить вслух о ноге и последствиях. — Скажи мне лучше, как мама.

Мика становится серьезнее и, сразу видно, старается контролировать каждое слово, но я вижу страх в ее глазах. Ее всегда выдают глаза.

— Стабильно. С тех пор как мы говорили, стабильно. Боже, я не должна была тебе писать и звонить, я… — Ланская едва сдерживает слезы и снова несвязно бормочет. — Прости меня.

— Брось. Ты обязана была это сделать.

— Когда ты вернешься? Мне страшно, я так боюсь, что Наташа… что ты… Я не справляюсь одна.

— Я думаю, скоро, — отвечаю уклончиво, потому что понятия не имею, когда вернусь, если по времени парни уже, вероятнее всего, по домам сидят и лечат похмельные после победы головы. А потом, заметив время на экране, я очень внезапно вспоминаю. — С днем рождения, малыш. Это ты меня прости, что сейчас не с тобой. Я обещал, значит, буду.

— Хорошо, — кивает слишком часто, нервничает и повторяет: — Хорошо. Спасибо. Я люблю тебя, Ян.

— Скоро вернусь.

Когда нас разъединяют, я еще какое-то время смотрю в пустой экран. Думаю о маме, Мике, о чем угодно, только не о себе. Я понимаю, что мне нужно домой. Срочно.

— Я рад, что у тебя кто-то появился.

— Это не кто-то, а Мика.

— Та девчонка из соседнего дома? — удивляет меня отец. Неужели он что-то помнит из жизни с нами? — Дочка Миши Ланского?

Но я не собираюсь обсуждать Мику с отцом.

— Что ты здесь забыл? — говорю резче, чем хотелось бы. Я был намерен произнести это безразлично, но в моем голосе слишком много накопленной злости.

— Мой сын получил серьезные травмы, как я мог не приехать.

Пропускаю муть мимо ушей, не концентрируюсь на словах про травмы. Еще рано, не сейчас.

— Нет, ты не понял. Что ты делаешь здесь? В Сочи? Я не верю, что ты по первому зову примчал из другой страны.

— Ты прав, я был на игре.

— Снизошел до простых смертных?

Отец никак не реагирует на мой выпад. Морда кирпичом — это у него профессиональная деформация. Он с таким же лицом разводиться к маме приезжал, бизнесмен хренов.

— Совместил деловую поездку с твоим матчем. Ты ведь не делишься своими успехами…

— А ты будто спрашиваешь.

— …приходится узнавать все самому.

— Василич сдал?

— Не вини тренера, он всего лишь держал меня в курсе событий. В любом случае, информацию о вашей команде можно легко найти на сайте университета.

— Ну конечно. И с чего такое рвение быть посвященным в мою спортивную судьбу?

— Глупый вопрос. Потому что ты мой сын.

— Глупый разговор. По-моему, у тебя избирательная память, так как вспоминаешь ты об этом, только когда тебе удобно. Пришел повлиять на меня своим весомым словом? Так мне по хер на твое мнение. Василич пожаловался, что я не хочу «уехать жить в Лондон»? — попытался пропеть я, но между ребер опять резануло, будто ножом.