Чтение онлайн

– Там вещмешок с чем-то и, как раз в пользу вам будут, лыжи. На них можно и ящик оттащить.

– А кому эти вещи отдать?

– никому. Просто увезти отсюда, а там что хотите с ними делайте. В них наверняка может быть что-нибудь интересное, может, деньги…

Турусов с недоверием покосился на Павла.

– Да не бойтесь. Это вещи одного из наших. Он просто не вернулся оттуда, где мы работаем. Уже месяц прошел. Обычай такой – если кто-то не возвращается больше месяца – мы его вещи отдаем кому-нибудь, кто здесь случайно. Ведь если такие вещи оставлять тут, их в конце концов распотрошат, и с этого может начаться воровство. Тут пока все по-честному, понимаете?

Радецкий кивнул. Турусов, оцепенев, слушал.

– А что, часто не возвращаются? – спросил Радецкий.

– Бывает.

– Сынок, чего там раздумывать, давай я заберу этот вещмешок! Может, там что пригодится потом? – заговорила молчавшая до этого момента Клавдия Николаевна.

– Нет, мама. Ты не случайный человек. Ты сюда ехала, а они…

– Мы возьмем! – твердо произнес Турусов.

Радецкий удивленно оглянулся на напарника.

Назад шли раза в три дольше. Турусов тянул ящик, укрепленный на двух, сбитых поперечными планками лыжах, а Радецкий налегке, с одним вещмешком, шагал позади. Клавдия Николаевна в последний момент решила еще на денек остаться, объяснила пальцами на снегу, как им выйти к поезду, и пожелала удачного пути.

К рельсам выбрались без затруднений, но поезда не было. Приударил мороз, время от времени с кедров потревоженный ветром слетал снег.

– Мы так тоже можем не вернуться, – припрыгивая, сказал Радецкий.

Турусов уселся на ящик и отвлеченно рассматривал рельсы, двумя параллельными линиями выступавшие из снега.

– Дождемся, наверно, – медленно произнес он.

– Чего-нибудь да дождемся, но жрать тоже надо. Ты, профессор, даешь прикурить! Когда все просто – у тебя сложности возникают, а когда за шкуру думать время приходит – ты, как вырванный зуб мудрости, на все тебе наплевать!

– Почему наплевать? Мне не на-пле-вать! Просто ящик тяжелый, и устал я.

– Ящик… – задумчиво выдохнул Радецкий. – Надо проверить вещмешок, может, что из жратвы имеется.

Радецкий сунул туда руку. Что-то зашелестело, зашуршало. Он вытащил наружу пригоршню кедровых орехов и поломанную шоколадку.

– Маловато… и консервов нет. – Он с грустью развел руками.

– Не умрем. – Турусов огляделся, остановив взгляд на вещмешке. – А вот в историю, должно быть, не попадем… как ни крути…

– Неправильное в тебе честолюбие. Не проболтался б я – так бы и ехал ради одной дороги. Тебе что, ты уже в том, что имел, разуверился, теперь ищешь то, в чем разуверишься позже! А у меня этих проблем нет. Я очки не ношу и поэтому все в нормальном цвете вижу. Я и в историю хочу попасть только потому, что люблю ее.

– Нет истории, – упрямо и тихо проговорил Турусов.

– Для тебя нет, да и тебя для нее нет тоже. А Герострат был? Думаешь, он не любил историю? Еще как любил, если смог для нее пожертвовать всем… Погоди, ты еще сам Геростратом станешь и не заметишь, как это произойдет! Как мой предок говорил: «Самое неожиданное для свидетеля – это когда за три минуты он превращается в обвиняемого!» Я прекрасно знаю, что тебе все это небезразлично. Ты просто позер, но, наверное, не понимаешь этого. Неужели ты хочешь стать Ивановым, чтобы потом где-то прогремело: «Один из Ивановых открыл потрясающую тайну!» А? Что, мало Ивановых прославилось? А хоть один Турусов вошел в историю? Вошел? А ведь есть в ней место для тебя! Понимаешь, что есть?

– Я не все понимаю из того, что ты говоришь, – спокойно и четко сказал Турусов.

– А-а, да, конечно. Профессор неосведомлен. Он случайно купился на тыщерублевую зарплату, а к ящикам у него просто половое влечение, новая форма патологии, и к цифрам четырехзначным… Не придуривайся, Турусов!

– О чем ты? – Турусов приподнялся.

– Я о том, что мы никогда не вернемся назад, и все лишь ради того, чтобы увезти подальше эти ящики, которые через много лет прославят нас. Я так и не знаю до сих пор: ты придуриваешься, будто тебе ничего не известно, или это действительно так…

– Я ничего не понимаю, не знаю…

– Спроси у вора: вор ли он… Ладно, у нас еще масса времени на разговоры, до самого замерзания.

Откуда-то издалека раздался паровозный гудок, и сразу стало теплее. Радецкий радостно задергал руками, стянул с головы ушанку, помял ее и снова нахлобучил.

Состав не спеша выкатился из-за поворота. Одинаковые вагоны, выкрашенные школьной коричневой краской. Некоторые с открытыми дверьми. Зашипел остановившись.

– В этот давай! – Радецкий ткнул рукой на ближайшую теплушку.

Через пару минут они сидели в совершенно пустом вагоне. Правда, вагон уже нельзя было назвать пустым: в нем находился ящик, вещмешок и сопровождающие этого груза. Если бы у них и не было этого груза, они все равно остались бы сопровождающими. Эта профессия – просто образ жизни. Они сопровождали бы друг друга, воспринимая друг друга как груз, который необходимо доставить получателю.

– Все равно околеем! Эта теплушка вполне может заменить холодильный вагон! – Радецкий недовольно рассматривал щели в деревянных стенах.

– Надо развести огонь, спички есть. – Турусов подошел к стене и отломал две поперечные доски, явной пользы от которых в принципе не было. Накрошив их перочинным ножом, чиркнул спичкой и присел посредине вагона, протянув руки к крошечному шепотливому язычку пламени.

– Профессор, не узнаю я тебя! Повзрослел, что ли? Или притворяться перестал? Другой ты какой-то…

– Нет, – отогреваясь, Турусов потирал руки. – Это у меня приступ мужественности, точнее мужицкости. Скоро пройдет. Такое уже было раз, когда я в селе впервые дрова топором колол.

– Ты меня успокоил! – ухмыльнулся Радецкий. – Очень уж тебе не пляшет такая грубая роль, тем более, что я ее уже играю. Умный должен быть слабым. Запомни: умный должен быть слабым! И молчаливым! Ты никогда не сможешь испугать человека, зато сможешь убить его. Мне вот напугать кого-то ничего не стоит, а убивать, чувствую, будет тяжелее. Извини, что я тебя слегка препарировал: так мне легче будет с тобой дальше ехать, а то слишком уж ты непредсказуемым стал. Плохо это.

– Жалко, здесь ни купе, ни окошка. Не теплушка это! Большой ящик для перевозки крупного песка… – Слова Турусова звучали неуверенно, словно боялись, что в последний момент он решит не произносить их.

– Да, – согласился Радецкий, покосившись на маленький костер. – Надо согреться.

Он тоже присел у огня, и они молча стали греть руки, колени, нос, словно им захотелось пропитаться этим огнем насквозь. Не было слышно поезда. Только попискивали, загораясь, тоненькие щепки.

Следующим утром они проснулись в своем вагоне. Туда же перекочевал за ночь ящик и вещмешок. Поезд полз, как улитка, изредка и безуспешно пытаясь разогнаться.

Радецкий и Турусов проснулись одновременно и сразу, без единого слова, взялись за приготовление завтрака. В обязанности Турусова входило заваривание чая, все остальное (обычно под «все остальное» подразумевалось открытие консервной банки) висело на Радецком.