Чтение онлайн

– Разве я похож на убийцу?..

– Вы хуже…

Я задумался на минуту и потом сказал, приняв глубоко тронутый вид:

– Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, – тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию…

Откуда берется стереотип влюбленности в Демона, мы уже видели, но с чем связать это знаменитое русское «жалеет – значит любит»? С моей точки зрения, эта связь восходит к очень специфическому русскому представлению о добре. Для нас категории добра и доброты – высшие и этически окрашенные. Добро, в отличие от блага, – высшая нравственная ценность. Ученые, исследовавшие это понятие, неоднократно отмечали, что для русских «добро абсолютно, представление о нем может измениться только вместе со всей ценностной шкалой человека, представления о добре и рациональны и нравственны и интуитивны. Благо же сугубо рационально. Для добра главное соответствующее душевное движение, для блага – холодный расчет. В основе представлений о добре и благе лежит ориентация на разные ценностные шкалы и на разных субъектов оценки: представление о благе связано с человеческим судом, с точкой зрения людей вообще, подобно представлениям о справедливости и правде, а добро, подобно истине – с абсолютной, высшей, может быть, божественной точкой зрения на мир. Оно рассматривается как абсолютная ценность и поэтому способно обозначать абстракцию высокого уровня».

Какое добро через жалость проявляет русская женщина? Присоединение к чему-то (кому-то) сложному во имя благой цели. Ведь спасти Демона – это создать ангела, спасти несчастного, это означает не дать победить злу, а способствовать победе добра.

В практической плоскости у понятия «добро» есть еще области значения, очевидные из дополнительных значений прилагательного «добрый». Исследование употреблений этого прилагательного показывает, что оно обозначает не только способность давать безвозмездно, делиться, вести себя бескорыстно, но и способность к состраданию, выражающуюся в проявлении жалости и всепрощения. Мы можем предположить, что в значении «умеющий прощать» традиционно эти качества рассматривались на Руси как чисто женские. Поэтому мы можем сказать «она добрая женщина», «он/она добрый человек» (с немаркированным полом в слове «человек»), но плохо будет сказать «он добрый мужчина» именно в силу названных особенностей значения этого слова.

Именно женщина в соответствии с русским стереотипом «жалеет – значит любит». Про мужчин чаще говорили «бьет – значит любит», обозначая тем самым наличие в мужчине страсти по отношению к женщине. А что значит «жалеет» на простом, обыденном языке? Это значит – принимает близко к сердцу, подпускает близко к сердцу, к тому самому сердцу, где у нее рождается и живет любовь.

Одинцова не впадает в любовь к Базарову, потому что он не герой. Он разумный, полезный, новый, зацикленный на своих принципах – в общем, персонаж на любителя. Он рассуждает едко, здраво, иногда зло, но в нем нет пламени, чтобы воспламенить, в нем нет демона с горящими глазами или героя, сжигающего себя в пламени битвы или революции.

В понятии героя живет понятие самопожертвования. Но не тихое, унылое, безвестное, а яростное, яркое, широко известное. Герой – это слава. При этом мы не можем утверждать, что герой созидает. Он скорее созидает через разрушение, убивая – защищает, разрушая – создает. Тургеневский Инсаров из «Накануне» герой и он любим. Это один из любимейших типов русской литературы и культуры последних двух сотен лет – герой, который не может позволить себе связь с женщиной, поскольку целиком принадлежит своему делу. В этом смысле он целостен. Он не представляет собой половины, нуждающейся в ком-то еще. И в этом смысле он – полубог, а не осколок человеческого существа.

Само по себе слово «герой» – заимствование из французского или латинского, зафиксированное с XVII века, но, конечно, сама концепция, стоящая за этим понятием, так или иначе обозначена была и понятиями доблести, подвига, самопожертвования (Евпатий Коловрат, Дмитрий Донской и другие). То, что герою не нужна половина как равная часть себя, многократно доказано самыми различными художественными текстами (вплоть до Бориса Акунина), ведь герой «женат» на своей миссии, великой цели. Но зачем герой женщине, и почему именно к нему она воспламеняется чувствами?

Любовь к герою, с моей точки зрения, не является поиском второй половины для создания новой жизни, поскольку хорошо известно, что герои живут недолго, их жизнь всегда связана с большим риском и предполагает продолжительную разлуку. В герое женщину привлекает не возможность жалости, но возможность породниться с богами, чьим потомком по одной из линий (материнской или отцовской) он является. Дотрагиваясь до полубога, готового к славному и публичному подвигу, женщина получает возможность изменения статуса. Герои, жертвующие собой, бессмертны. Память о них записана в истории человечества (для этого сохранения существует множество практик). То есть они полубоги не только по происхождению, но и по своему бытию. Такому избраннику женщина готова служить. Она приобщается к «игре» в бессмертие не через продолжение рода (хотя и так тоже), а через поддержание славы героя.

Здесь вы вполне можете изумиться: разве до сих пор что-то было сказано про стремление людей к бессмертию? Разве слияние и воспроизводство – это не вклад в собственное бессмертие? Убеждена, что нет. Слияние и воспроизводство – это обычная человеческая работа, труд земных не-героев, обычное повторение самих себя (со всеми оговорками). Но любовь к герою – это амбиция, это стремление быть сопричастной бессмертному, то есть божественному. Демон отказывается от бессмертия, как и очень многие другие подобные ему герои, чтобы соединиться со всей избранницей (он снисходит вниз, с небес на землю). Герой идет на смерть, стремясь через геройство поравняться с богами (он идет наверх). Зачать от героя – зачастую тоже подвиг самопожертвования, поскольку обычной смертной женщине (половине целого) придется самой нести все тяготы жизни, оставаясь ополовиненной. Но социум, обожествляющий героев, всегда переносит на их жен всю ритуальность поклонения, даруя им почести и привилегированную жизнь, в том случае, если дело героя победило. Если нет, то женщины могут и сами разделить участь своих избранников (как жены декабристов, например, или жена Солженицына Елена Боннэр), и тогда они, лично приобщаясь к их жертвенности через свою собственную, сами получают шанс приобрести бессмертный статус (например, статус святого получил не только Николай II, но и все члены его семьи).

Стереотип, предписывающий любовь к герою, имеет довольно любопытный рудимент: назовем его «сцена у одра». Как же часто героиня или герой сидят у одра любимого или любимой и именно этот момент становится моментом истины. Почему? Потому что тот, кто у одра (а не на одре), максимально стимулирован культурой к служению и самоотречению. Это «включение» самоотречения и служения у одра нередко подсознательно или сознательно используется для провокации объяснения. И в литературе, и в кино мы часто сталкиваемся с тем, что герой симулирует травму, болезнь, чтобы либо разыграть, либо обмануть героиню, которая никак не хочет открыться. Вот они, остатки геройства былых времен.

Посмотрим, что по этому поводу пишут классики.

Пушкин «Капитанская дочка»:

Очнувшись, я несколько времени не мог опомниться и не понимал, что со мною сделалось. Я лежал на кровати, в незнакомой горнице, и чувствовал большую слабость. Передо мною стоял Савельич со свечкою в руках. Кто-то бережно развивал перевязи, которыми грудь и плечо были у меня стянуты. Мало-помалу мысли мои прояснились. Я вспомнил свой поединок и догадался, что был ранен. В эту минуту скрыпнула дверь. «Что? каков?» – произнес пошепту голос, от которого я затрепетал. «Все в одном положении, – отвечал Савельич со вздохом, – все без памяти вот уже пятые сутки». Я хотел оборотиться, но не мог. «Где я? кто здесь?» – сказал я с усилием. Марья Ивановна подошла к моей кровати и наклонилась ко мне. «Что? как вы себя чувствуете?» – сказала она. «Слава богу, – отвечал я слабым голосом. – Это вы, Марья Ивановна? скажите мне…

Гончаров «Обрыв»:

Он глядел на ширмы и стоял боязливо, боясь идти туда.

– Кто там? – раздался слабый голос из-за ширм. Он вошел.

За ширмами, на постели, среди подушек, лежала, освещаемая темным светом маленького ночника, как восковая, молодая белокурая женщина. Взгляд был горяч, но сух, губы тоже жаркие и сухие. Она хотела повернуться, увидев его, сделала живое движение и схватилась рукой за грудь.

– Это ты, Борис, ты! – с нежной, томной радостью говорила она, протягивая ему обе исхудалые, бледные руки, глядела и не верила глазам своим.