Ночью на Киевский еду вокзал,С полупустым прохожу чемоданом.Кто бы маршрут мне ни подсказал,Не заплутаю в пути безобманном.Еду, однако, под ту же звезду,Где в сорок третьем году проходил я,Где в сорок третьем далеком годуПервого друга похоронил я.Юноша едет со мною в купе.Лет восемнадцати — больше не будет.Все, что мне надо, — чтоб к этой судьбеНе обращались жерла орудий.Кто бы он ни был и кем бы ни стал,Сколько б ему ни предстало скитаний,Я бы хотел, чтоб на этот вокзалШел он без горьких воспоминаний.Нас разделяет каких-нибудь семьОчень существенных лет для обоих.Нас окружает дорожная темь —Небо тут завтра блеснет голубое.Это не столько слова и стихи,Сколько, поросши лиловым бурьяном,В старых кюветах гниют костякиТанковых армий Гудериана.Если б одни они там полегли —Стал бы я время терять в разговорах!Но узнаю средь родимой землиПрах наших собственных «тридцатьчетверок»…Едет со мной молодой человек,Строгими смотрит на землю глазами.Знаю, солдаты: этот — навекБудет душою высокою с нами.
1949
«Мы брали этот город над Днестром…»
Мы брали этот город над Днестром,Тут старая граница проходила.Тут восемь чудищ — восемь дотов было.Один теперь. Как память о былом.Двуглазый, строенный в году тридцатом,Он абсолютно мертв. Но и сейчас,Хоть из него и вынута матчасть,Он уважение внушит солдатам.Он им напомнит сорок первый год…И скажет: не всегда я ржавел немо,Моя артиллерийская системаНемало вражьих разменяла рот.Карающее детище войны,Он правому служил, однако, делу,И вы, что были там окружены,Не выбросили, братья, тряпки белой!И ваш огонь на этом берегуВ последние, в прощальные минутыПо-прежнему огнем был по врагу,Но, может, был и по себе салютом.
Октябрь 1950
«Среди тостов всех велеречивых…»
Среди тостов всех велеречивых,Что поднять той ночью нам дано,Я хотел бы выпить молчаливоНовогоднее свое виноЗа здоровье тех далеких женщин,С кем пришлось мне в жизни быть на «ты»,Чтоб у них печалей было меньше,Чтоб сбылись их скромные мечты.Чтобы их другие полюбилиПроще и верней, чем я умел.Чтобы серые и голубыеИх глаза светили мне во тьме.Чтоб я шел дорогою земноюК общей неминуемой черте,А они б кружились надо мноюВ той, в первоначальной красоте.
1950
«С черною немецкою овчаркой…»
С черною немецкою овчаркойМы вдвоем проводим вечераЗа хорошей книгой и за чаркойИ добра не ищем от добра.Не читает и не пьет собака —Умная звериная душа.Понимает, что к чему, однако, —Это сразу видно по ушам.Ничего забавней нет и строжеЭтих настороженных ушей.И замечено: чем пес моложе,Тем собачий взор его грустней.Что собаке надобно для счастья?А не так уж мало надо ей:Человечье доброе участье,Тихое присутствие людей.Я делюсь душою как умеюС каждым, кто в обиде и тоске,Разговаривать учусь прямееС каждым на его же языке.Пес не хуже прочих это ценит,Только не клянется без нужды.Он и так по гроб нам не изменитИ не отречется в час беды.
1950
«Был я хмур и зашел в ресторан „Кама“…»
Был я хмур и зашел в ресторан «Кама».А зашел почему — проходил мимо.Там оркестрик играл и одна дамаВсе жрала, все жрала посреди дыма.Я зашел, поглядел, заказал, выпил,Посидел, погулял, покурил, вышел.Я давно из игры из большой выбылИ такою ценой на хрена выжил…
1969
«Вино мне, в общем, помогало мало…»
Вино мне, в общем, помогало мало,И потому я алкашом не стал.Иначе вышло: скучноват и стар,Хожу, томлюсь, не написал романа.Все написали, я — не написал.Я не представил краткого отчета.И до сих пор не выяснено что-то,И никого не спас, хотя спасал.Так ты еще кого-то и спасал?Да, помышлял, надеялся, пытался.По всем статьям пропал и спасовал,Расклеился, рассохся и распался.Выходит — все? А между тем живу,Блины люблю, топчу в лугах траву.Но начал я, однако же, с вина.Так вот, хочу сказать: не налегаю.Мне должно видеть трезво и сполнаБлины — блинами и луга — лугами.И женщину, которая ушла,Не называй разлюбленной тобою,А говори: «Такие, брат, дела».И — дальше, словно кони к водопою.О трезвость, нет надежнее опор,Твой чуткий щуп держу я как сапер.Нет, я тебя не предал и не выдал,Но логикой кое-какой подпер,Которая, увы, мой главный идол.
70-е
«Полуувядшие кокетки…»
Полуувядшие кокетки:Бороздки острые у губ,Не расчехляются ракетки,За шкаф упрятан хула-хуп.Сбрехали, стало быть, цыганки,Сошел туман с туристских троп,И о театре на ТаганкеИссяк великосветский треп.Как вы хулили и хвалили!В глазах безуминки огни.Но что Пикассо, где Феллини?Предательски не помогли.Жить, вспоминая и итожа,Жестокий, в сущности, закон.А он, опора и надежа,Друг, утешитель, что же он?Он вдруг смекнул, что скоро в ящик,И сумрачен, как троглодит,Он на дразнящих, на летящих,На тонких девочек глядит.Еще он хватит с ними горя,Зато сегодня — горячо!Ходи земля, раздайся море,Он потягается еще!А вы? Возвысьтесь и простите,Руками в тишине хрустите,Ведите дом, детей растите,Скажите тихие слова:«Ну да, конечно». Черта с два!Сорокасильные моторыЗапели в боевых грудях:И вертихвостки и матроны —Ораторы на площадях.Разбудоражены все дали,Все родственные очаги,И до отказа все педали,Рубильники и рычаги.Расседлан и неосторожен,Разнузданный, пасется он.Но — заарканен и стреножен,И посрамлен, и возвращен.Он в рюмку узкую глядится,Беседует полумертво,И солнце красное садится,Как и встает, не для него.О, как потерянно и тихоВы шепчете, отбросив спесь:«Ну, хорошо, но где же выход?»А кто сказал, что выход есть?
70-е
«Обмылок, обсевок, огарок…»
Обмылок, обсевок, огарок,А все-таки в чем-то силен,И твердые губы дикарокУмеет расплавливать он.Однажды добравшись до сути,Вполне оценив эту суть,Он женщиной вертит и крутит,Уж ты ее не обессудь.Ей плохо. И надо забытьсяИ освободиться от схимС чинушею ли, с борзописцемИль с тем шоферюгой лихим.Иль с этим, что, толком не глянув,Рванулся за нею вослед.Он худший из донжуанов,Да, видимо, лучшего нет.И вот уже дрогнули звенья:Холодный азарт игрока,И скука, и жажда забвенья,И темное чудо греха.
60-е
«Когда я стану плохим старикашкой…»
Когда я стану плохим старикашкой,Жадно питающимся кашкой,Больше овсяной, но также иной,То и тогда позабуду едва лиТам, на последнем своем перевале,Нашу любовь в Москве ледяной.Преувеличиваю? — Малость.А что еще мне в жизни осталось?А вот что в жизни осталось мне:Без тени преувеличеньяИзобразить любви теченье —Коряги, тина, мусор на дне.
60-е,70-е
«Чему и выучит Толстой…»
Чему и выучит Толстой,Уж как-нибудь отучит Сталин.И этой практикой простойКто развращен, а кто раздавлен.Но все-таки, на чем и какМы с вами оплошали, люди?В чьих только ни были руках,Все толковали о врагахИ смаковали впопыхахПрописанные нам пилюли…Ползет с гранатою на дотМалец, обструганный, ушастый.Но он же с бодрецой пройдетНа загородный свой участок.Не злопыхая, не ворча,Яишенку сжевав под стопку,Мудрует возле «Москвича»,Живет вольготно и неробко.Когда-то, на исходе дня,Он, кровь смешав с холодным потом,Меня волок из-под огня…Теперь не вытащит, не тот он.И я давно уже не тот:Живу нестрого, спорю тускло,И на пути стоящий дотЯ огибаю по-пластунски.
70-е
«Остается одно — привыкнуть…»
Остается одно — привыкнуть,Ибо все еще не привык.Выю, стало быть, круче выгнуть,За зубами держать язык.Остается — не прекословить,Трудно сглатывать горький ком,Философствовать, да и то ведь,Главным образом, шепотком.А иначе — услышат стены,Подберут на тебя статьи,И сойдешь ты, пророк, со сцены,Не успев на нее взойти.