Премудрости в строку я не утисну,Одною с вами связан бечевой,Все знаю: от фрейдизма до буддизма,Но, в общем, я не знаю ничего.Не острою, но стойкою тоскоюПолна душа уже который год.О, если б знать мне что-нибудь такое!Но вера в бога тут не подойдет.По собственной программе обучаюсьИ, суетою душу не дробя,К кому-то с тихим словом обращаюсь,Но не к тебе, не верю я в тебя.
80-е
«Разочаровавшись в идеалах…»
Разочаровавшись в идеалахИ полусогнувшись от борьбы,Легионы сирых и усталыхПоступают к господу в рабы.Знаю, худо — разочароваться,В том изрядно преуспел и сам.Но идти к начальникам гривастым,Верить залежалым чудесам?До такого тихого позораВсе-таки, надеюсь, не дойду.Помогите мне, моря и горы,Жить и сгинуть не в полубреду.Подсобите, мученики века,Поудобней не искать оковИ, не слишком веря в человека,Все же не выдумывать богов.И, прощально вглядываясь в лица,Перышком раздумчивым скребя,Не озлобиться и не смириться —Только две задачи у тебя.
80-е
ПАМЯТИ МАНДЕЛЬШТАМА
Перечитываю Мандельштама,А глаза отведу, не солгу —Вижу: черная мерзлая ямаС двумя зэками на снегу.Кто такие? Да им поручилиСовершить тот нехитрый обряд.Далеко ж ты улегся в могилеОт собратьев, несчастный собрат,От огней и камней петроградских,От Москвы, где не скучно отнюдь:Можно с Блюмкиным было задраться,Маяковскому сухо кивнуть.Можно было… Да только на светеНет уже ни того, ни того.Стала пуля, наперсница смерти,Штукой чуть ли не бытовой.Можно было, с твоей-то сноровкой,Переводы тачать и тачать.И рукой, поначалу лишь робкой,Их толкать, наводняя печать.Черепной поработать коробкойИ возвышенных прав не качать.Можно было и славить легонько,Кто ж дознается, что там в груди?Но поэзия — не велогонка,Где одно лишь: держись и крути.Ты не принял ведущий наш метод,Впалой грудью рванулся на дот,Не свихнулся со страху, как этот,И не скурвился сдуру, как тот.Заметался горящею тенью,Но спокойно сработало зло.И шепчу я в смятенном прозренье:— Как же горько тебе повезло —На тоску, и на боль, и на силу,На таежную тишину,И, хоть страшно сказать, на Россию,А еще повезло — на жену.
80-е
«У старого восточного поэта…»
У старого восточного поэтаЯ встретил непонятный нам призыв:Тиранить, невзлюбить себя. И этоСработало, до пят меня пронзив.Нет у Христа подобного завета,И не ищите. Тут видна рукаРаскосого и сильного аскета,Что брюхо вспарывает в час рассветаИ собственные держит потроха.Он сам с собой вчистую расквитался,Когда, взойдя на этот эшафот,Одной рукой за воздух он хватался,Другою — за распоротый живот.О харакири варварская сущность,Гордыня, злоба, мужество и спесь.Но с чем я против них, убогий, сунусь,Нестрогий весь, перегоревший весь?
80-е
НАБРОСОК ПОРТРЕТА
Выпил водки и губы вытер,Был он гладок, дюж и фартов,Был на нем темно-бурый свитер,На швартов налезал швартов.— Надо рот отверзать нечасто,Чтобы сила была в словах,Молодыми зубами счастьеНадо рвать, если не слабак.Скажем, Север и, скажем, лагерь,Загибаюсь, как этот дрозд,Стал я серым, как этот ягель,Что один тут прибито рос.Скоротечная, как чахотка,Вниз пошла житуха моя,Ярославщина и Чукотка,Вот и все дела и края.Значит, сдрейфил я? Я не сдрейфил.Я сказал себе даже тут,Что тропические деревьяНадо мной еще зацветут.Больше нету ко мне вопросов? —— Их и не было. — Тут он смолк.Полуурка, полуфилософ,Молодой, но матерый волк,На меня поглядевший косоВ ресторанчике «Поплавок».— Так-то, Витя, и так-то, Вася,Север, Север, каленый край,Ну, а если слабак, сдавайся,Не уверен — не обгоняй.
70-е
«Проходит пять, и семь, и девять…»
Проходит пять, и семь, и девятьВполне ничтожных лет.И все тускней в душе — что делать?Серебряный твой след.Я рюмку медленно наполню,Я весел, стар и глуп.И ничего-то я не помню,Ни рук твоих, ни губ.На сердце ясно, пусто, чисто,Покойно и мертво.Неужто ничего?Почти что,Почти что ничего.
1978
«Почитывают снобы…»
Почитывают снобыБердяева и Шестова.А для чего? А чтобыПри случае вставить слово.При случае вставить словоИ выглядеть толково,Загадочно, элитарно,Не слишком элементарно.Что было чужою болью,Изгнаньем и пораженьем,То стало само собоюСнобистским снаряженьем.О бедные мои снобы,Утлые ваши души,Хлипкие ваши основы, —Лишь в струнку вздернуты уши.Прослышали, сообразили,Схватили, пока не ушло.Вас много сейчас в России,Но вы — не главное зло.
70-е
ПАМЯТИ ФАДЕЕВА
Я не любил писателя Фадеева,Статей его, идей его, людей его,И твердо знал, за что их не любил.Но вот он взял наган, но вот он выстрелил —Тем к святости тропу себе не выстелил,Лишь стал отныне не таким, как был.Он всяким был: сверхтрезвым, полупьяненьким,Был выученным на кнуте и прянике,Знакомым с мужеством, не чуждым панике,Зубами скрежетавшим по ночам.А по утрам крамолушку выискивал,Кого-то миловал, с кого-то взыскивал.Но много-много выстрелом тем высказал,О чем в своих обзорах умолчал.Он думал: «Снова дело начинается».Ошибся он, но, как в галлюцинации,Вставал пред ним весь путь его наверх.А выход есть. Увы, к нему касательствоДавно имеет русское писательство:Решишься — и отмаешься навек.О, если бы рвануть ту сталь гремящуюИз рук его, чтоб с белою гримасоюНе встал он тяжело из-за стола.Ведь был он лучше многих остающихся,Невыдающихся и выдающихся,Равно далеких от высокой участиВзглянуть в канал короткого ствола.
«Хорошо сидел солдатский ватник…»
Хорошо сидел солдатский ватникНа некрепких молодых плечах.Много лучше, чем венгерский батник.Ну да не о том твоя печаль.По тому, как ты орал и верил,Что поднимешь взвод, развеешь страх,Было ясно, это — офицерик,Но, конечно, не в больших чинах.Ватничек был туго подпоясанВыданным в училище ремнем.Завтра все-таки пройдем по Яссам,Ежели сегодня не умрем.Не прошли солдатики. Над нимиТолько звезды, звезды без числа.Никого ты больше не поднимешьПротив наступающего зла.А твоя чадит еще лампада,Не засыпала тебя лопата,Вышло — доползти и одолетьМарево санроты и санбата,Санлетучек и госпиталей.Жизнь прошелестела, прошумела,Протекла, процокала, прошла.И придурковато-очумелоШепчешь ты: «Хреновые дела».Доедай остынувшую кашуИ учти, пустая голова,Женщины тебе уже не скажутСладкие и стыдные слова.Так что горделиво и спесивоНе глядись в грядущие года.Говорили? И на том спасибо,Но — уже не скажут никогда.
1981
ПАМЯТИ МАЯКОВСКОГО
Выпив утренний свой кофе,Шли Москвой, как через луг,Маяковский в желтой кофтеИ с лорнеткою Бурлюк.Лица тверды, как медали,И надменно весел взгляд.Эпатируют? Едва ли,Просто мальчики шалят.Обойдем чванливый ЗападНа полкорпуса хотяИ Толстого сбросим за бортВместе с Пушкиным шутя.Пошумели, заскучали.Там война. А там она,Чьи жестокие скрижалиПримут многих имена.Там и ты расправишь плечи,Там и ты получишь слово,Не заленится рука.И далеко ей, далечеДо того, до спускового,До злосчастного крючка.На эстрадах, на собраньяхЖиву душу жжешь дотла.Только что там — кольт иль браунингВ нижнем ящике стола?Хоть примериваясь к бездне,И не лез ты на рожон,Но не стать на горло песнеТоже было не резон.И легла в патронник пуля,Как лежит в стихе строфа,Где Азорские мелькнулиИ пропали острова.И огромного мужчинуПоложили люди в гроб.И ведет Кольцов машину,И в холодных каплях лоб.Не твоих ли дней началоБыло городу к лицу?Не твоя ли трость стучалаПо Садовому кольцу?Не такою ли весноюТы шатался с Бурлюком,Звонкой силой и тоскоюНепонятною влеком?Но свинцом рванула сила,Кровью хлынула тоска.И сожгла, и схоронилаМаяковского Москва.А весна идет с окраин,А народ молчит, глазаст,А в Кремле сидит хозяин,Он тебе оценку даст.Красят скамьи и киоскиВ белый цвет и голубой…Маяковский, Маяковский,Первая моя любовь.
70-е
К ПОЭЗИИ
Если мне подадут коняДаже не быстрых кровейИ если с горем пополамЯ все же взберусь на него,То всякий порядочный кавалерист,Случись ему быть при том,Взглянет, сплюнет, произнесетНекоторые слова.Но разве не я когда-то прошелКурс верховой езды?И хоть в последней и не достигЗначительного мастерства,Однако, бывало, сидел в седле,Сидел как человек. И конь,Что был за мной закреплен,Мог за меня не краснеть.Вот что значит отвычка.Опыт, навык, муштра, тренаж,Не обойтись без васВ овощеводстве,В скрипичной игре,В артстрельбе и в любви.А как же ты, мое ремесло,К которому раз в году,Словно бы к нелюбимой жене,Вздыхая я подходил?Ты отомстило мне?Нет и нет!Да ведь и было не так.Какой глупец с нелюбимой женойЗадумал тебя сравнить?Поэзия, я твой галерный раб,Прости мне эти слова.В них все — банальщина, спесь и треск,Но правды больше в них.Не знает никто, но знаешь ты,Как ночью, вдруг пробудясь,Скачу к столу на одной ноге,Корябаю слова три,Чтоб утром, осклабясь нехорошо,Взяв медленное перо,Самолюбиво зачеркнутьНесбывшуюся строку.А кровью харкать? А изнемочь,Но победить себя?Нет, как хотел, я не умел,А как умел — не хотел.Короче, не на кого пенять?Я сроду и не пенял.А раз не пенял, то нет и проблем.Проблемы, однако, есть…Но если некий рептильный бард,Скромняга или нахал,Почтительно преподнесет векамОдутловатый том,Губ не криви, глаз не сужай,Завидовать не умей.Единственно, плечами пожмиИ тихо улыбнись.