Чтение онлайн

Утром я не обнаружил мистера Брейтуэйта. Моей первой мыслью было, что он попросил политического убежища, но затем я нашел записку на крышке унитаза: “Развлекайся, увидимся поздно вечером”. Итак, я остался один в Москве. Прежде чем заняться утренним туалетом, завесил зеркало в ванной полотенцем. Потом оделся во все самое лучшее и спустился на лифте завтракать. Ресторан напоминал самолетный ангар и был забит коммунистами, поглощавшими черный хлеб с кофе. Я сел рядом с очень темным человеком в просторных одеждах – как выяснилось, африканцем, приехавшим в Москву закупать детали для своего тракторного завода. Мы поболтали немного, но, поскольку у нас с ним было мало общего, я повернулся к соседу, который оказался норвежцем... Надо же, какая удача! Я разговорился о норвежской кожевенной промышленности, но вместо того, чтобы проявить интерес, он резко встал и вышел, не закончив завтрак. Какие мрачные и непредсказуемые люди эти скандинавы!

В ресторане, чеканя шаг, появилась Роза и приказала нам садиться в автобус. Американская семья, трое молочников, два немецких фермера и я отправились осматривать достопримечательности. Десять минут мы погуляли по Кремлю, за это время американская дочка успела продать фотоаппарат, сапоги и зонтик неприятному юнцу с плаксивой рожей. Он не переставая жаловался на свою страну, пока Роза не заехала ему по уху и не отрезала:

– Никакая другая страна тебя все равно не примет. Ты – отменный жулик.

Наверное, она оговорилась и сказала “отменный” вместо “отпетый”; не могла же она одобрять незаконную торговлю? Потом мы вернулись в автобус и поехали осматривать Большой театр, Олимпийский стадион, резиденцию посла Великобритании и кучу музеев, пока не настало время обедать.

Молочники – Артур, Арнольд и Гарри – кружили по вестибюлю и жаловались, что их не везут в молочные магазины. Они успели выпить – и не молока. Водки, подозреваю. Роза была втянута в горячий спор с американской семьей – те хотели знать, когда они отбудут в Молдавию, – и на жалобы молочников внимания не обращала.

Обедал я за одним столиком со старыми английскими аристократками. Они сокрушались, что по какой-то необъяснимой причине их весь день возили по складам молочной продукции. Они отправили к Розе депутацию со слезной просьбой отвезти их на балет.

После обеда мероприятий не было, и я отправился в парк Горького поискать трупы. В парке гуляли толпы русских, совсем так, как это делают англичане. Одни лизали мороженое, другие разговаривали и смеялись, а кое-кто загорал в нижнем белье с рублевыми бумажками на носу, чтобы уберечься от ожогов. И правда, жара стояла такая, что я был вынужден вернуться в гостиницу и снять вязаную шапочку, мамину меховую шапку, перчатки, пальто, четыре свитера, рубашку и майку.

Вечером нас отвезли в оперу, где я и большинство русской аудитории заснули, а американская дочь продала свои наушники фирмы “Сони”. Мистер Брейтуэйт вернулся очень поздно и очень пьяным. Водка не пахнет, но я понял. Не сказав ни слова, он завалился в постель и громко захрапел. Я же окончательно убедился в том, что он шпион. Так мы и жили все три дня в Москве: я просыпался, находил записку от мистера Брейтуэйта и вынужденно отдавался на милость “Интуриста”. К концу я совершенно одурел от культуры и тосковал об английской апатии и грубом материализме.

В последний день в Москве я совершил отчаянный по своей смелости поступок: спустился в чрево метро, обвешанного люстрами, в надежде найти московский торговый центр. Сунул пять копеек в автомат и ступил в мраморное с позолотой великолепие. Поезда прибывали каждые три минуты и уносили меня и толпы русских, спешивших по магазинам. Я привлек несколько любопытных взглядов (прыщавые лица – редкость в России), но большинство читало толстенные умные книги со смешным шрифтом или изучало концерты Чайковского для фортепиано с оркестром.

Из метро я выбрался благополучно, нашел магазины и четыре часа спустя вернулся в гостиницу с гигантской русской куклой, у которой внутри было еще тридцать куколок, одна другой меньше. Пандора получит самую большую, а мой отец самую маленькую. В вестибюле гостиницы я увидел мистера Брейтуэйта, он сидел на диване с пышнотелой русской, одетой в брючный костюм ядовито-зеленого цвета и туфли на платформе. Она эротически теребила клеши мистера Брейтуэйта, а он взял ее руку и лизнул ладонь. Господи! Какое жуткое зрелище! Мне хотелось крикнуть: “Мистер Брейтуэйт, возьмите себя в руки, вы же англичанин!” Завидев меня, они отпрыгнули друг от друга. Даму мне представили как Лару, специалиста по заболеваниям коровьего вымени.

Я холодно улыбнулся и оставил их вдвоем; откровенная похоть, сочившаяся из их престарелых глаз, была мне невыносима. Три рубля жгли пятку, поэтому я их вынул из носка и остановил такси.

– Отвезите меня на могилу Достоевского, – попросил я.

– А сколько у тебя денег? – осведомился таксист.

– Три рубля.

– Этого не хватит, сынок, – сказал он. – Могила Достоевского находится в Ленинграде.

Я похвалил его английский, крадучись пробрался в гостиницу, упаковал вещи и приготовился к полету домой.

Лара была в аэропорту. Она подарила мистеру Брейтуэйту гвоздику, одну-единственную. Они лизали друг другу ладони, вздыхали и говорили о “духовности”. Мистер Брейтуэйт отдал Ларе номер еженедельника “Молочная ферма”, две пары носков от “Маркса и Спенсера”, рулон туалетной бумаги и пакетик с бритвами “Бик”. Дама горько заплакала.

В Гатвике за барьером нас поджидали миссис Брейтуэйт и Пандора. Мистер Брейтуэйт вздохнул этак по-русски, по-чеховски, и произнес:

– Адриан, миссис Брейтуэйт может не понять насчет Лары.

– Да я и сам не понимаю насчет Лары, – подхватил я. – Мне абсолютно не дается, как можно закрутить роман с женщиной в ядовито-зеленом брючном костюме и туфлях на платформе!

Не успел я закончить, как мы подошли к барьеру и я упал в объятия Пандоры и Англии. О, Лестер! Лестер! Лестер!

Я частенько оглядываюсь на мою желторотую юность, и улыбка мелькает на моем уже зрелом, но еще изрытом прыщами лице. Я с трудом узнаю наивного мальчика, которым тогда был. Подумать только, что когда-то я считал Ивлина Во женщиной! Разумеется, теперь, сдав парочку экзаменов за среднюю школу, я куда более искушен и опытен и знаю, что, живи Ивлин Во сегодня, он был бы чрезвычайно горд своей дочерью Оберон, ибо, конечно, Ивлин – ее отец, а не мать, как я прежде думал (9).