Чтение онлайн

2 унции сахара или их метрический эквивалент

1 яйцо (яйца везде одинаковы)

Приготовление

Взбить все ингредиенты.

Смазать сковородку жиром и все в нее вылить.

Повернуть ручку духовки на цифру 5.

Дождаться, пока лепешки не станут выше, чем были.

Обычно на это уходит 12 минут, но каждые 30 секунд проверяйте, открывая духовку.

Похрустывая свежими, только из печки, лепешками, я прихожу в себя после тяжелого дня. В это время я могу уделить немного внимания Розмари. В прошлый раз я построил ей башню-почту, но стоило мне отвернуться, как Розмари одним ударом разрушила мое творение и при этом имела наглость громко хохотать. Это типичный образчик ее поведения. Уверен, она вырастет психопаткой. Она уже абсолютно неуправляема: опустошает выдвижные ящики, непрерывно тыкает пальцем в кнопки телевизора, бросает мягкие игрушки в унитаз и впадает в ярость, если ее пытаются как-то ограничивать. Я убеждаю родителей отвести ребенка, пока не поздно, в клинику по коррекции детского поведения, но мама неизменно защищает дочурку: “Рози совершенно нормальна, Адриан. Все малыши ведут себя, как Аттила, предводитель гуннов. Почему, как ты думаешь, столько матерей сидит на транквилизаторах?”

Вечером я взял себе за правило смотреть какую-нибудь мыльную оперу или две подряд. Полагаю, интеллектуалам очень важно быть в курсе массовой культуры. Мы не можем жить в башнях из слоновой кости, если на этих башнях нет телевизионной антенны.

Мои родители пытаются спасти свой брак, играя в бадминтон через среду. Если не считать этой вылазки раз в две недели, они толкутся по вечерам дома, посему я вынужден либо сидеть в своей комнате, либо шататься по улицам. Я искренне не понимаю, как они умудряются выносить друг друга. Им даже не о чем поговорить, они только и делают, что жалуются на отсутствие денег или возмущаются заработной платой... которую они не получают.

Мои претензии к ним сведены к минимуму. Все, что мне требуется, – это баночка мультивитаминов раз в неделю плюс чистое постельное белье и вежливое обращение. Однако не хотелось бы, чтобы, выключив радио, слушатели сделали вывод, будто я не люблю своих родителей. На свой лад мы очень близки. Да и может ли быть иначе, ведь мы живем в таком тесном доме! К тому же у них есть свои достоинства. Отец после пары рюмок водки становится довольно остроумным, а мать славится горячим сочувствием, которое она испытывает ко всем замужним дамам. Кстати, в настоящий момент она занята созданием Общества защиты прав замужних женщин в нашем районе. Я где-то прочел, что в семье очень важен физический контакт, посему, проходя мимо, непременно хлопаю родителей по плечу. Мне это ничего не стоит, а им, похоже, нравится. Тем не менее в 8 вечера, когда гостиная наполняется сигаретным дымом, я, извинившись, выхожу в свет.

Иногда я встречаюсь с Барри Кентом, и мы треплемся о том, кто из наших приятелей под судом, а кто уже в исправительных колониях. Бывает, что обсуждаем стихи Барри. Его научили читать и писать, когда он последний раз попал в тюрьму. Это было прогрессивное заведение, там отбывал срок какой-то поэт, так что Барри пришлось долбить не камень, но английский; делать морфологический анализ слов, а потом обратно приводить их в божеский вид. Кое-что из его сочинений достойно похвалы; примитивно, конечно, но ведь Барри настоящий дебил, ему только справки не хватает, так что не стоит ожидать от него многого. Но по крайней мере он зарабатывает на своей поэзии. Под псевдонимом “Баз – поэт скинхедов” он обходит пабы и рок-забегаловки, где орет что есть мочи свои стихи. Иногда ему начинают орать в ответ, и тогда завязывается драка. Барри всегда выходит победителем.

По дороге домой я захожу к Пандоре, она обычно сидит под складной лампой, ссутулившись над домашним заданием, – готовится к вступительным экзаменам в университет. Над ее столом висят два листа бумаги, на одном розовым блестящим фломастером выведено: “ПОСТУПИ В ОКСФОРД ИЛИ УМРИ”, на другом – “СТУПАЙ В КЕМБРИДЖ И ЖИВИ”. На каждом плакатике по пять восклицательных знаков. Мы выпиваем по чашке какао, а если ее родителей нет дома, то джина с тоником. Затем страстно целуемся минут пять, после джина немножко дольше, и я отправляюсь домой, раздираемый латентной сексуальностью. В таких случаях я рад, когда на улице идет дождь. Для облегчения сексуальной фрустрации нет ничего лучше холодного душа.

К 11 часам я уже в постели вместе с собакой и книгой, а на прикроватной тумбочке стоит чашка какао и тарелочка с диетическим печеньем. Это не тот стиль жизни, который бы я выбрал для себя сознательно. Будь у меня возможность выбора, я бы предпочел коктейль из развлечений принца Эндрю и принца Эдварда, работы, как у Теда Хьюза (13), и любовных романов Мика Джаггера. Но по крайней мере у меня вообще есть своя жизнь. У других и этого нет. И самое главное, я сейчас стою на распутье, точно посередине между двумя колеями Судьбы. Лежит ли мой путь в Лондон, к славе и вниманию средств массовой информации?.. Или же в провинцию, где, чтобы увидеть свое имя напечатанным, я буду вынужден писать письма в местную газетенку? Есть и третий вариант: я могу сломаться на жизненном перекрестке и так останусь неузнанным и невоспетым.

Но не буду обременять вас, благосклонные слушатели, моими интроспективными прозрениями. К тому же пора заканчивать – пошел дождь, а у меня джинсы во дворе сушатся.

Понедельник

О радость!.. О счастье!.. Наконец-то я оставил свой след в мировой литературе. Мое эссе под названием “Один день из жизни стюардессы” завоевало второе место в конкурсе Британских Авиалиний на лучшее художественное произведение.

Меня наградили закладкой в форме “конкорда” с золотистым росчерком Мелвина Брэгга, передником стюардессы, пожертвованным Обществом депрессивных стюардесс, и 50 фунтами.

Вот мое призовое эссе в назидание потомкам.

А. МОУЛ

ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ СТЮАРДЕССЫ

Джонквил Шторм открыла свои томные голубые глаза и глянула на часы.

– О, хрен тебя дери! – прочистила она горло спросонья.

Часы показывали семь, а в семь пятнадцать Джонквил ждали в аэропорту Хитроу, откуда она должна была лететь очередным рейсом на “конкорде”.

Джонквил протянула свою белую гибкую руку и сняла телефонную трубку. Другой рукой она набрала номер; пальцами другой руки она нежно коснулась орхидеи, стоявшей в банке из-под варенья рядом с кроватью.

– Привет, Бретт! – произнесла она в трубку. – Любимый, это Джонквил. Я опаздываю, наша ночь страсти утомила меня, и в результате я проспала.

В трубке раздался раскатистый мужественный смешок Бретта.

– О'кей, Джонквил, – гоготнул он. – Скажу пассажирам, что взлетная полоса засыпана снегом. Не спеши, любимая!

Джонквил положила трубку и зарылась в подушки, все еще хранившие следы от масла для волос Бретта. Она размышляла о том, выйдет ли она когда-нибудь замуж за Бретта, капитана “конкорда”, и поверят ли пассажиры в снег на взлетной полосе. В конце концов, на дворе был июль. Погрузившись в раздумья, Джонквил приняла душ под душем и порылась в своем гардеробе в гардеробной. Вскоре, ухоженная, она садилась в спортивный “мазерати” с откидным верхом под изумленными взглядами простых зачуханных прохожих.

Вскоре она, стуча каблуками шпилек и прелестно извиваясь на ходу, взбиралась по трапу “конкорда”. Бретт встретил ее в дверях самолета и одарил французским поцелуем. Пассажиры не возражали, напротив, они захлопали в ладоши и разразились приветствиями. Какой-то веселый американец крикнул: “Храни вас Бог, капитан!”

Бретт сверкнул мужественными зубами, прошел в нос самолета и завел двигатель. Джонквил, улыбаясь, обошла пассажиров, открывая банки с икрой. Вскоре бутылки с шампанским выстрелили пробками и надравшиеся пассажиры полегли где попало. Полет прошел гладко, без чрезвычайных ситуаций, и, когда “конкорд” приземлился в Нью-Йорке, Бретт предложил Джонквил руку и сердце. Итак, сделав анализ крови, Бретт и Джонквил поженились в лифте Эмпайр-стейт-билдинга. Вскоре пришла пора разворачивать “конкорд” и возвращаться домой, в Лондон. Джонквил дико гордилась новеньким золотым колечком, а Бретт вел самолет лучше, чем когда-либо.