Чтение онлайн

Карлтон был в восторге. Управление открывало перед ним возможность послужить своей стране, неплохо заработать и посмотреть мир. Рашель также считала, что предложение открывает замечательные перспективы. И хотя им не следовало распространяться об этом, Карлтон и Рашель посвятили родителей в свои планы. Мать Рашель пришла в ужас. «Не может быть достойной работа, если человек должен скрывать, чем он занимается», — парировала она. Джес Эймс поддержал жену: «Чем его не устраивает работа в колледже Ривер Фоллз, почему он не желает быть учителем, как отец?»

17 мая 1952 г. Карлтон официально попросил об отпуске. «мне предложили некоторое время поработать на государственной службе, — хвастался он. — Это будет разведывательная работа, возможно, на Дальнем востоке». Через несколько недель семья Эймсов перебралась в Вашингтон, где Карлтона обучили искусству вербовки. В начале сентября 1952 года они отравились в Бирму. Рику было тогда 12 лет, Нэнси — 11, Алисон — 8. Никто из них понятия не имел, что их ждёт.

Поскольку по легенде Карлтон в частном порядке занимался научной работой, он не стал жить в американском посольском городке, а снял в одном из самых богатых районов Рангуна великолепный особняк. В этом доме, отгороженном от мира высоким забором, во время войны размещался штаб японского каВалерийского полка. Двухэтажная вилла сдавалась с прислугой, среди которой были весьма экзотические личности.

Приезд Эймсов в Рангун совпал с фестивалем огней — местным праздником. Под вечер на праздник пришла группа исполнителей бирманской драмы, имеющей ту особенность, что готового сценария у спектакля не было, каждый артист выступал экспромтом и до самого конца представления никто не знал, чем оно завершится.

В соответствии с планом, согласованным с Управлением, Карлтон стал членом модного — «только для европейцев» — водного клуба в Рангуне, вступил в престижный английский яхт-клуб и еще в один элитарный мужской клуб. Рашель стала устраивать изысканные обеды, на которые приглашались самые влиятельные в стране политические деятели, герои освободительной войны, работники американского посольства, а также представители бирманского авангарда и среди них — известный актёр кино Маунг Маунг Тау. По воскресеньям Картон отправлял детей в яхт-клуб, а сам конфиденциально встречался с коллегой из ЦРУ. Последний иногда оставлял ему деньги для вручения кому-либо из опекаемых Управлением бирманцев, но чаще расспрашивал о болтовне на приёмах и об интервью, которые устраивал Карлтон. Во время одной из таких воскресных встреч Карлтон упомянул о русском по имени Виктор Лесиовский [1] , с которым он познакомился на одном из коктейлей.

Босс Карлтона в ЦРУ был крайне удивлён. Чаще всего советские остерегались сближаться с представителями западных стран, боялись, что в Москве их заподозрят и придётся срочно собираться домой. Лесиовский был известен как сотрудник КГБ, встреча с ним Карлтона наводила на размышления. А не пытается ли Лесиовский завербовать Эймса? Карлтону было поручено сойтись с Лесиовским как можно ближе, и в последующие недели он не раз делал эти попытки, но успеха не имел. В личном деле Эймса появился отзыв босса: Карлтон Эймс не годится для вербовки. Придёт время, и точно такой же ярлык получит его сын.

В 1955 году двухлетняя командировка в Бирму закончилась. Рашель собрала детей. «мы не вернемся в Ривер Фоллз, — объяснила она. — Будем жить в Вашингтоне». Чем такое решение вызвано, не сказала. Всех троих такая весть напугала. «Нечего бояться нового места, — успокаивал детей Карлтон. — Вы Эймсы. Вы особенные, не как все. У каждого из вас на плечах умная голова. Все будет хорошо».

Через много лег в тюрьме Александрия Эймс вспомнит зги слова ободрения так отчётливо, как если бы их повторила материализовавшаяся тень самого Картона Эймса. Высокомерия в словах отца не было. Его следовало понимать так, что принадлежность к роду Эймсов была не привилегией, а скорее обязательством, даже бременем, если хотите. И Рик был полностью согласен с отцом. Он и его сестры были не такими, как все, — он искренне в это верил. Лидером был его дед Джес Эймс. На него равнялся весь город. Своего отца Рик видел в окружении бирманских генералов и звёзд кино. Каждый мог убедиться, каким значительным человеком он был. Следовало ли из этого, что и его, Рика Эймса, ждёт большое будущее? Безусловно! Он оставит свой след на земле.

Мой отец курил «Честерфилд», временами трубку. Помню, что от него всегда пахло табаком. Он много читал нам и в одном из наиболее ярких воспоминаний видится читающим мне «волшебника Изумрудного города», сидя в гостиной, в кресле, со мной, примостившимся у него на коленях или на скамейке для ног, рядышком. Его домашняя куртка источала запах табачного дыма, а рядом с креслом был шкафчик с увлажнительной камерой для табака. Никогда не забудется чудесное ощущение безопасности, которое я испытывал, сидя у него на коленях и слушая о сказочных приключениях.

Мои родители, казалось, были всегда очень заняты и счастливы. Не припоминаю никаких недоразумений между ними. В выходные дни по утрам мы забирались в их кровать, и папа читал комиксы. От нас требовали хороших манер. Абсолютно исключалась дерзость в любой форме, не разрешалось хлопанье дверьми, и мы знали, что отец не станет покупать каждую модную игрушку.

Не забуду горькой обиды от того, что отец как-то не купил голубую пилотку времён гражданской войны, которую «все дети» тогда носили. «Это не повод, — возразил тогда он, — нечего стремиться быть, как все».

Говорили, что я рос хорошим ребёнком, но, естественно, не без проказ. Я, например, попался на краже конфет в популярном среди взрослых кафе О'Брайена на Главной улице. Отец тогда сам проводил меня до кафе, чтобы я вернул конфеты и извинился перед г-ном О'Брайеном. Никогда больше я ничего не пытался стащить. В другой раз в машине директора начальной школы я выбил боковые стекла, все четыре.

Произошло это событие в мой день рождения, когда я решил испробовать новенький воздушный пистолет. Больше я его, естественно, не видел.

Все в доме вращалось вокруг нас, детей, вокруг семьи вообще. Повсюду у нас были родственники. Праздники становились семейными событиями. Летом обширный клан Эймсов выезжал на пикники, на ферму дяди Кена неподалёку от Ривер Фоллз. Осенью и зимой устраивались большие обеды, главным образом в нашем доме. Летом мы выбирались навестить прабабушку и прадедушку в их коттедже на Сэнд-Лейк. Там у прадедушки была лодочная мастерская. Он изобрёл устройство для снятия коры с древесных стволов. Помнится также, что, несмотря на свой почтенный возраст, он с большим энтузиазмом и темпераментом играл на скрипке.

Дедушка и бабушка жили поблизости. По утрам в выходные дни, а на неделе после школы я проводил с ними много времени. Дедушка Эймс всегда держался с достоинством и был строг даже со мной, зато бабушка была очень сердечным человеком и, помнится, большой выдумщицей. Раскроет, бывало, карточный столик и скажет, что это канцелярия шерифа, или банк, или киоск прохладительных напитков. Как-то она решила, что это вообще страховая контора, и мне пришлось выписывать страховой полис на дедушкин мундштук. Он курил «Олд гоулдз» через мундштук, как Франклин Делано Рузвельт. Хотя дедушка был слишком важен, чтобы ползать со мной по полу на коленях, он рассказывал мне разные эпизоды из американской истории.

Странно, но у меня почти ничего не осталось в памяти об отношениях моего отца с дедом. Распространяться о чувствах у нас было не принято, категорически не допускались пересуды. Понимаю, что звучит это довольно банально, но, восстанавливая в памяти прошлое, прихожу к выводу, что мы все-таки были не такие, как другие семьи. Мама и отец постоянно напоминали, как важно уметь себя вести, следовать идеалам, быть честным, цельным человеком. Они водили дружбу с единственной в городе еврейской семьёй, помнится, отец говорил со мной о евреях, объяснял явление антисемитизма, предрассудки называл злом. Когда в Сент-Поле я впервые увидел черного человека, отец рассказал о рабстве и дискриминации. Нас учили, что мы не лучше других, однако следуем иным, несомненно более высоким принципам и нормам. Теперь это мне представляется чуть ли не классовым признаком, однако ни у матери, ни у отца не было и тени того, что называется снобизмом, свое происхождение они облагораживать никогда не пытались. Личная порядочность, достоинство понимались как главная добродетель наряду с независимостью, нетерпимостью — во всяком случае я так это усвоил — к нытью, нескромности, бахвальству, рвачеству. К добродетелям относились мужество, умение полагаться на собственные силы, довольствоваться достигнутым. Похвалы, хотя они нам доставались, и мы знали, как сильно родители нами гордятся, сами по себе не многого стоят и ради них не стоит стараться.