Чтение онлайн

Она застенчивая девушка, тихая и робкая. И хотя ей нравится время от времени устраивать безумные ночные попойки, она предпочитает тихие вечера дома в своей нелепой пижаме с Гринчем с ведерком мороженого и хорошим сериалом для просмотра запоем. С другой стороны, я живу ради своей работы. Я провожу дни, мечтая о том, как я могу расширить свой бизнес, а ночи — в своих клубах.

Аспен и я… мы не похожи.

Мы не совместимы.

Заходя в столовую, я веду себя так, как будто сам ее вид не сводит меня с ума. То, что я не хочу ложиться с ней в постель, не означает, что я не замечал, насколько она охуительна.

— Эй, что происходит? — спрашиваю я, наблюдая за тем, как она складывает тарелки, старательно выравнивая их, и, хотя я не слишком разбираюсь в организации шикарных обедов, я почти уверен, что она убирает со стола, за которым еще не ели.

Голова Аспен вскидывается при звуке моего голоса, и ослепительная улыбка озаряет ее лицо. Черт возьми, она действительно великолепна.

Я продолжаю обходить большой стол и приближаюсь к ней, не в силах не заметить, что в ней что-то изменилось. В том, как она себя ведет, что-то поменялось. В ней есть сияние — счастье, которое кричит об уверенности, и ей она чертовски идет. Она всегда была застенчивой, но не сегодня. Она выглядит так, будто вырвалась из своей скорлупы, и на мгновение я застигнут врасплох, лишившись дара речи.

Ослепительная улыбка исчезает, сменяясь фальшивой, которую она всегда старается использовать в моем присутствии, и она небрежно ставит поверх стопки еще одну тарелку.

— Даже в шестьдесят моя мама все еще способна свести меня с ума, — говорит Аспен, закатывая глаза и тяжело вздыхая. — Она целый час хлопотала над сервировкой стола, а потом за пятнадцать минут до начала обеда выглянула в окно и решила, что хочет поесть на улице.

Я смеюсь, наконец-то добравшись до нее и становясь сбоку. Я немедленно обнимаю ее, кладу ладонь ей на спину и быстро целую в щеку.

— Как у тебя дела? — спрашиваю я, понижая тон, и, когда отстраняюсь, замечаю, как по ее коже пробегают мурашки.

Аспен, кажется, обдумывает вопрос, словно размышляя, какой ответ она хочет дать, как вдруг на ее щеках появляется румянец, и она нервно прикусывает нижнюю губу. В ее глазах вспыхивает нежность, и, когда она поднимает на меня глаза, я просто охреневаю от ее красоты.

— Все действительно хорошо, — говорит она мне, и, черт возьми, теперь я уверен, что что-то изменилось.

Она с кем-то встречается? Может, она наконец-то влюбилась в кого-то другого? Это то, что мне всегда было нужно от нее, но мысль об этом не дает мне покоя. Возможно, нам с Остином нужно немного покопаться в этом. То, что я недостаточно хорош для нее, не означает, что любой другой ублюдок будет достаточно хорош.

Я киваю, не уверенный, как правильно ответить, чтобы в моем тоне не прозвучало глубокое любопытство. Поэтому вместо этого я тянусь к тарелкам в ее руках.

— Давай-ка я тебе помогу.

— Спасибо, — говорит она, передает их мне и берет другие. Я выхожу за ней из столовой, прохожу через кухню и направляюсь к задней двери. — Однако предупреждаю: мама вышла на тропу войны.

Я хмурю брови, надеясь, что все в порядке.

— Почему? Что-то случилось?

— Ты случился, — говорит она с самодовольной ухмылкой.

Какого хрена?

— Я что-то пропустил?

— Обед, — подтверждает она. — Начало в двенадцать.

— Так. Я определенно что-то упускаю, — говорю я, останавливаясь у задней двери, не желая выходить туда без предварительной подготовки, когда Анжелла выходит на тропу войны, особенно если эта война направлена в мою сторону. — Еще нет двенадцати. Я же еще не опоздал.

— Ты так думаешь? — спрашивает она, оглядываясь на меня, ее губы растягиваются в веселой усмешке, прежде чем она открывает дверь. Она выходит на улицу, но снова останавливается. — Ты же знаешь, какая мама. Когда у нас обед, есть негласное правило приходить сюда нелепо рано, но когда это большой день рождения…

Она замолкает, желая, чтобы я сам собрал кусочки воедино, и в ту секунду, когда до меня доходит, мои глаза расширяются.

— Вот дерьмо, — вздыхаю я, переводя взгляд с Аспен на Анджеллу, которая стоит на заднем дворе и деловито возится с декорациями на открытом воздухе. — Я облажался.

— Это точно, — смеется Аспен. — Я знала, что сегодня будет хороший день.

Она удаляется, а я воздерживаюсь от того, чтобы опустить взгляд на ее задницу, повторяя про себя мантру, которая звучит все чаще и чаще — она младшая сестра моего лучшего друга. Я никогда не переступлю эту черту.

Выйдя на улицу, я встречаю пристальный взгляд Анджеллы и ставлю все тарелки на место, прежде чем шагнуть прямо к ней.

— Извини, что опоздал, Энджи, — говорю я ей прямо, зная, что она не сможет устоять, когда ты говоришь правду, а не пытаешься придумать какое-то нелепое оправдание, как это делают Остин и Аспен.

Она устремляет на меня тяжелый взгляд, и я притягиваю ее в свои объятия, целуя в щеку.

— С днем рождения, мам.

Она сразу же успокаивается, и еще до того, как она произносит хоть слово, я понимаю, что меня простили. Ей всегда нравились те несколько раз, когда я называл ее мамой. В первый раз это вышло случайно. Я был ребенком, и это вырвалось само по себе, но теплота в ее глазах, когда это произошло, навсегда мне запомнилась, и, несмотря на то, что я не одним из ее биологических детей, я знаю, что она всегда любила меня как сына.

— Спасибо, Айзек, но, как я уже сказала Аспен, никакая лесть тебя не спасет, — говорит она мне, отстраняясь. — Вы с Остином займетесь мытьем посуды, и посудомоечная машина под запретом.

Мое лицо вытягивается, в груди нарастает ужас, когда я смотрю на стол, вспоминая, сколько тарелок еще осталось внутри. Анджелла, должно быть, использовала все до единой тарелки в доме.

— Ты хочешь сказать…?

— Да, хороший фарфор приходится мыть вручную. И вот что я тебе скажу, лучше бы на этих тарелках не осталось ни единого следа.

— Черт, — говорю я с тяжелым вздохом.

Десять минут спустя, поговорив с Марком и Остином и помогая Аспен с остальной сервировкой стола, мы все садимся обедать, греясь на солнышке. Это отличный день, который стал еще лучше благодаря прекрасной компании, даже если это означает, что мне придется всю оставшуюся жизнь мыть посуду.

Марк, как обычно, сидит во главе стола, его жена — слева от него, а Остин — справа. Аспен сидит рядом с ним, прямо напротив меня, и пока она ест, я не могу не наблюдать за ней с тем же любопытством, что и раньше, снова ощущая изменения и сводя себя с ума, пытаясь понять, что это может быть.