Чтение онлайн

Знакомый интерьер никак не изменился, навевая старые воспоминания и медленный танец. Признаки пребывания гитариста обнаружились на столе в виде пепельницы с кучей окурков (не только сигарет) и пустых бутылок из-под алкоголя на полу. Какие-то пластиковые контейнеры валялись на барной стойке, в раковине — немытая посуда. Одним словом — свинарник. Да и запах стоял специфический, без противогаза лучше не соваться.

Признаки жизни есть, но Лавлеса — нет. Я еще раз обошла все помещения, заглянула в ванную комнату, даже там подмечая зубную пасту, щетку, полотенца на кафельной плитке и мусорку… со шприцами. Больше минуты смотрела на них, не моргая и не доверяя собственному зрению. Невозможно. Нынешние чувства ни с чем не сравняться со страхом, который я испытала в Неаполе. Это не страх, а безысходность. Еле отвела потерянный взгляд и прикрыла тихо дверь, нервно сглатывая.

Никаких доказательств больше не требовалось, чтобы осознать очевидный факт: я знала, в каком состоянии увижу Габриэля. Мечущиеся по комнате глаза замерли на незаметной лестнице. Я сразу же преодолела несколько ступеней, замедляя ход. Переступать порог и видеть аналогичную ситуацию — или еще хуже — желания не возникало, но я переборола отвращение и зашла в просторное помещение. Пустое. Только на окнах развевались полупрозрачные занавески, будто испуганные призраки.

Габриэль лежал посреди комнаты, свернувшись калачиком и поджимая к груди колени. Рядом валялись какие-то непонятные предметы и недопитая бутылка абсента. Прижала руки к груди и сделала неуверенный шаг, задерживая дыхание. Я впервые чувствовала такую неоднозначную гамму эмоций: разочарование, гнев, скорбь, жалость. Они смешались в странный коктейль, давая незабываемый эффект прозрения.

Он пошевелился и отрешенно взглянул в мою сторону, щурясь.

— Ты… ты что здесь… забыла, — слабым голосом пробормотал Лавлес. Мутно-зеленые глаза постепенно наполнялись ясностью и агрессией. — Я тебя не звал.

— Я не собака, чтобы меня звать, — твердо произнесла, неотрывно наблюдая за его скрюченным телом в положении эмбриона.

— Да, собака умнее и понимает команды, в отличие от тебя, — злобно прошипел Лавлес, принимая сидячее положение. Он точно не ходил в душ пару дней, судя по немытым свисающим грязно-светлым прядям, щетине и затравленному взгляду.

Скрестила руки на груди, вовсе не боясь очередного всплеска гнева. Мне хватало его равнодушного выражения. Наши разговоры на протяжении последних месяцев напоминали фикцию, а его звонки, сообщения, приезды — нелепость. Моя чаша терпения треснула, разлетелась по всей комнате. Я считала, что она разбилась еще в больнице, после фразы «Мне не нужна ты». Не-е-ет. Оказывается, у меня стальные нервы, но сейчас я чувствовала каждой клеткой — это конец. Никакие жалобные слова не повлияют на мое решение. Никаких распахнутых настежь дверей — там не проходной двор.

— Жалкое зрелище, — произнесла, не скрывая горечи в голосе. — Таким ты видишь свое будущее?

Он опустил голову и стал чесать голые руки. Бледная кожа с внутренней стороны была покрыта царапинами, будто он раздирал ее до крови неоднократно. Прикрыла глаза, сжимая дрожащие пальцы, и сделала глубокий вдох.

— Я скажу Сину, чтобы он тебя забрал…

— Проваливай.

— Тебе нужна помощь, — настойчиво повторила и вскрикнула, когда рядом с головой пролетела бутылка и встретилась со стеной, разлетаясь на осколки.

— Ты, мать твою, оглохла?! Я сказал, убирайся нахрен! — гневно заорал он, вставая на ноги, но сразу же осел на пол от слабости. — Что непонятного?! — Габриэль странно сжался, словно от жуткой боли, и выдавил еле слышно: — Уходи.

Я быстро спустилась на первый этаж, набирая Сина и объясняя ситуацию, когда он ответил на звонок. Села в кресло, хватаясь за голову и запуская дрожащие пальцы между прядей. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я стала убирать мусор в пакеты, пока ждала Эванса.

Он зашел в дом и с немым вопросом в глазах спросил: «Где?». Показала на второй этаж, делая влажную уборку и вытирая пот. Возня и шум на втором этаже настораживали, но я решила не вмешиваться. Через минут семь Эванс спустился с опустошенным выражением и сел на диван, закрывая руками лицо.

— Он уже колется, — бесцветно произнес парень. — Слава Богу, это пока не героин. Я вколол ему снотворное, проспит до завтра.

Я опустилась в кресло напротив него и тяжело выдохнула. Я предполагала самое кошмарное, увидев шприцы…

— Пусть это останется между нами, ладно? Не говори Джи, — он делает паузу и смотрит в окно. — Ей нельзя волноваться. Она беременна.

Шокировано таращусь на его каменное без эмоций лицо и прикрываю рот ладонью. Джи ничего не рассказывала… Я даже не могу нормально порадоваться такой потрясающей новости. Син и Джи скоро станут родителями. Невероятно.

— Поздравляю, — шепчу и слабо улыбаюсь.

Брюнет выдавливает в ответ натянутую улыбку, глядя все так же на лазурный океан.

— Как давно он приобрел этот дом?

Я задумчиво смотрю на картину.

— Где-то три года назад, когда я прилетела в Лос-Анджелес работать с вашей группой.

Син кивает и проходит на кухню, открывая шкафчики.

— Нормально Оз шифровался, — он приносит два стакана с кубиками льда и бутылку коньяка.

— Ты же за рулем, — показала глазами на алкоголь.

— Я предупредил Джи, что уехал по делам до завтра. Она занята книгой. Если появлюсь в таком состоянии, сразу догадается и перенервничает. Это противопоказано — только покой.

На губах мелькает слабая улыбка. Какое замечательное событие. Конечно, Син переживает не только за группу, теперь еще за свою жену и малыша. Габриэль — источник всех тревог, влияющих на отношения в коллективе и работу. Как же хочется треснуть его хорошенько пару раз!

Син опустошает почти сразу половину стакана и откидывается на спинку дивана. Перья парят вместе с движениями шеи, когда он сглатывает или поворачивает голову.

— Уже полтора года прошло, как мы стали независимыми, — он щелкает зажигалкой и закуривает. — Я думал, все наоборот наладится, работа закипит и пойдет полным ходом. Запишем альбом, рванем в промо-тур, решая сами, как долго он продлится. Я знал, что Оз всегда баловался наркотиками, даже я баловался и Шем с Райтом. Только не заметил, как это перестало быть баловством, потому что всегда занят музыкой, — он с тяжестью в голосе выпускает дым и наливает новую порцию коньяка.

— В этом нет твоей или чьей-либо вины, — с грустью смотрю на музыканта, делаю глоток, но морщусь. — Габриэль… — запинаюсь и откашливаюсь. — Он неконтролируемый и безрассудный.

Син криво усмехается и согласно кивает.

— Как думаешь, ему можно помочь? — спрашиваю у брюнета, отставляя недопитый коньяк.

— Все зависит от Оззи, — пожимает плечами Эванс. — Я свяжусь с клиникой в Швейцарии, у меня где-то осталась визитка, которую дал Коулман.

«Все зависит от Оззи», который не считает себя зависимым. Во рту неприятно горчит от коньяка, впрочем, на душе ощущения более мерзкие. Голова ужасно гудит, как будто там улей с пчелами. Извиняюсь перед Сином, захватываю подушки и покрывала, поднимаясь наверх. Замираю в нескольких шагах от скорченного в странной позе Габриэля, острожно подкладываю под голову подушку и накрываю его, присаживаясь рядом. Примесь печали и разочарования разливаются по телу. Лицо Габриэля скрыли пшеничные пряди волос, пальцы замерли в сантиметрах от его бледной скулы… Обхватила коленки и уперлась в них подбородком. Взгляд застыл на множественных ссадинах, царапинах и точках, которые я только заметила. На шее, руках, будто ему было все равно куда… Сглатываю подступивший ком и закрываю глаза.