Чтение онлайн

— Читатель ждать не может. Поделишься предположениями.

— Как отреагирует полиция?

— Это только предположения. Будешь не с красавицами гулять, а еще раз пройдешься по своим клиентам.

«А Валентина послезавтра уезжает!»

Черкасова посмотрела так, что Александр поежился. Она читала его мысли, улавливала изменения в настроении.

— Мы возьмем у твоей москвички интервью, — неожиданно заявила Алевтина. — Но не радуйся, не ты с ней будешь беседовать.

— Неужели решила сама?..

— Зачем? Дадим ей кого попроще. Ольгу Филимонову.

— Это слишком уж просто.

— Если она действительно обычная комсомолка, то «неправильный» ответ на каверзный вопрос может стоить ей свободы. У коммунистов — шаг вправо, шаг влево — расстрел.

— Но Ольга?..

— Ольга спросит ее о любимой кошке Любови Орловой или о собаках Ильинского. На другое ее интеллекта не хватит.

— Будь по-твоему.

— Конечно, по-моему, — самодовольно расхохоталась Алевтина, — я и главный редактор и хозяйка газеты. Дождись окончания интервью, проводи ее до гостиницы, и — за дело!

У Горчакова возникла новая идея: он предложит Валентине поучаствовать в его расследовании. В конце концов, как он его ведет — никого не касается. Важен результат.

Когда покинули редакцию, Репринцева с некоторым недоумением произнесла:

— Ужасно глупое интервью.

(«Догадываюсь!»).

— Хочешь, угадаю, о чем она спросила, «Как зовут любимую кошку Орловой?».

— Не совсем, хотя фамилия Орловой звучала, — удивленно ответила Валентина. — Она пыталась выяснить: ребенок у Орловой от Александрова (известный советский режиссер тридцатых годов, муж актрисы. — прим. авт.), или от Жарова? Не представляю, какое отношение к ней имеет Жаров и есть ли у Орловой дети вообще?

Они рассмеялись, затем Горчаков вдруг помрачнел и сказал:

— От меня требуют статью. Завтра к вечеру она должна быть готова. А послезавтра ты уезжаешь.

— Дело — прежде всего. Значит, я свободна?

— Подожди! Я не могу писать статью, пока не будет новых данных. Мое расследование продолжается. Не хочешь… принять участие? Побываешь в неожиданных местах, познакомишься с любопытными личностями.

— Право, не знаю. Я буду мешать.

— Ну что ты! Наоборот, станешь вдохновлять.

— Хорошо, — согласилась Валентина. — Только одна просьба… Зайдем на телеграф, позвоню домой.

Опять те же проклятые гудки.

Прошкин говорил, что в Старом Осколе пятнадцать пионеров, но присутствовало только семь. 10–12-летние мальчики и девочки в обмотанных на шеях, точно удавках, красных галстуках, выпучили глазенки на товарищей из Москвы. Малышей окружало такое же количество взрослых — сурового вида дядей и тетей. Они следили за каждым пионером, предупреждая ненужные вопросы. Прошкин, торжественно откашлявшись, заявил:

— Юные ленинцы! Вам выпала большая честь встретиться с представителями Советского Союза, страны, уничтожившей капитализм и эксплуатацию человека человеком.

По знаку одного из суровых дядей детки громко захлопали. Прошкин продолжил речь, однако первые человеческие нотки вновь уступили место монотонной «констатации фактов».

— Эти славные бойцы с мировой буржуазией расскажут о жизни в СССР. Слушайте внимательно, спрашивайте обо всем, что вас интересует. Потому что именно вам жить в счастливой советской стране. Пожалуйста, — обратился он к Надежде.

— Я, Надежда Погребняк, — волнуясь, начала девушка, — хочу пожелать моим юным друзьям поскорее скинуть оковы рабства. Чтобы вы, никого не боясь, носили этот великий для нас символ — красный галстук!

— Мы не боимся его носить, — робко заметил один из пионеров. — Обидно только, на нас почему-то смотрят как на дураков?

Тут на него цыкнули, и он затих. Надежда продолжила свою пламенную речь:

— Знаете, почему так смотрят? Одни завидуют вашей смелости, другие обмануты враждебной народу властью…

— Проще, доступнее излагайте им, — прошептал ей в ухо Прошкин.

— …Обмануты плохими дядями, которые правят вашей страной, — поправилась комсомолка Погребняк.

— Но скоро им придет конец, и вы заживете свободно и счастливо, как все пионеры нашей страны.

— А им разрешают есть мороженое? — спросила сидевшая за последним столом девочка с кудрявыми волосами.

— Конечно. Сколько угодно!

— Как я завидую. А мне мама запрещает: ангиной можно заболеть.

— Советские дети едят мороженого, сколько захотят, и при этом ангиной не болеют.

— Они никогда не болеют?

— Иногда болеют, — слегка смутилась Надежда. — Но наши доктора — лучшие в мире.

— Как здорово! — вздохнула девочка в кудряшках. — Хочу в СССР!

— Правда, что Ленин у вас лежит в саркофаге? — поинтересовался огненно-рыжий паренек.

— Не в саркофаге, а в мавзолее, — поправил Давид. — Наши люди толпами ходят туда, чтобы поклониться великому гению и его деяниям.

— А сколько стоит билет?

— Нисколько! — фыркнул Давид. — Это святое для народа место. Вон у вас темные, непонимающие люди идут в церковь. Но ведь за вход они не платят… Надеюсь, что скоро все наши вожди будут лежать в таких же мавзолеях. Все старые храмы снесем, вместо них будут новые — мавзолеи. Ходи и смотри на тех, кто создал тебе счастливую жизнь.

— И Сталина положат в мавзолей?

— Обязательно!

— А мне папа говорил, что он бессмертен, — рассуждал неугомонный парнишка.

Давид не на шутку перепугался, ляпнул лишнее. Но тут же нашелся:

— Надеюсь, что когда вождь состарится, ученые придумают эликсир бессмертия. И никуда от нас Сталин не уйдет. И мы его не отпустим.

— А что еще есть в СССР? — послышался тоненький голосок худого мальчика в очках.

— У нас есть джигиты! — воскликнул Рустам. — Вы не слышали о них?.. Ничего, когда Империи не станет, и две части единого государства соединятся под красным стягом, мы с удовольствием придем к вам, на главной площади станцуем лезгинку.

— А вас много?

— Очень много! Больше, чем можешь себе представить.

Вопросы следовали один за другим, от крайне острых: «Есть ли в СССР другие молодежные политические организации?» (У Надежды взметнулись вверх брови: «Зачем возрождать давно отжившее?», и худенький мальчик в очках радостно воскликнул: «Вот хорошо, а то нас мучают и скауты и монархисты»), до бытовых: «Разрешают ли советским пионерам носить короткие штаны?». Затем Рустам станцевал горячую лезгинку, пообещав вскоре сделать ее национальным русским танцем. Под конец все спели: «Взвейтесь кострами синие ночи…» (Знаменитый пионерский шлягер 20-х и 30-х гг. — прим. авт.), и Прошкин объявил об окончании «исторической встречи».