Чтение онлайн

Капитан ухмыльнулся, почесал нос и поймал себя на необузданности фантазий.

«А что? После изгнания хазар и половцев там даже княжить-то никто не хотел. От порогов Днепра да по Азову, да и до самой Тамани и Керчи – всё Тьму-Тараканью называли.»

Самарин вспомнил Николая Васильевича, великого русского писателя с Полтавщины, потому что в школе написал лучшее на весь город сочинение по «Тарасу Бульбе». У него малоросская самобытность описывалась трепетно, как огонек православной лампадки. Теперь же всё испохабилось. Лучше бы шляхи протокиевские эти русские просторы «Омежей» назвали – были бы сейчас «омежники», нет лучше «омежийцы», вроде античных эллинов. А красиво звучит, черт возьми.

От своего ёрничества и ехидства Самарин затрясся внутренним смехом и осёкся. Русских-то теперь открыто называют какими-то «кацапами» и «москалями». Тут «раша» слух корёжит, так ещё и это. Изуродованный англосаксами, мадьярами да тюрками малоросский язык и сейчас Кравчук приказал совершенствовать так, что бы ничего общего с русским не осталось. Был «городская Голова», а станет «миськой *опой». Это ж, каких уродов в киевских министерствах и на местах усадить надо, что бы такими судьбоносными глупостями заниматься!? И ведь, мозги тоже уродуют!

Дочке-отличнице, никогда не учившей украинский язык, вместо «не аттестован» теперь «трояк» поставят. Так видишь ли решил директор школы – активный член Национальной партии Украины. Учительница истории отказывается преподавать свой предмет из-за непринятия новых учебников, предлагает родителям рассказывать, как знают и помнят. Просто преступление перед своим народом – выродков растят. Нет, не может русская душа принять такие гадко-мерзкие объятья отщепенцев.

Эх, братья славяне! Как мы доверчивы, как легко ломают в нас истину полуправдой и ложью. Терпим и улыбаемся. Вдарили по роже с левой, подставляемся с правой. Теперь уже милая сердцу Россия оказалась за Керченским проливом, за границей…за рубежом!

Множество украинцев не хотят принимать кравчуковскую идеологию разрыва с русскостью.

Бедные крымские татары: сколько им пришлось пережить!? Так они и сейчас молодцы – сплоченные и ожесточенные.

Надо же? Только оказавшись в практической оккупации, начинаешь задумываться надо всем, что творят с твоим народом. То ли ещё будет…

А ведь, в экипаже «С-37» из шестидесяти человек доходило до двадцати двух национальностей! И никак не отражалось на парнях. Даже в массовом дезертирстве из бывшей Советской Армии по своим Литвам и Казахстанам никто не дезертировал и отслужили полные три года.

Но это было, наверное, только на «тридцать седьмой».

Зародышную филию русскости и славянства офицера прервал гадкий запах. Кстати, тоже продукт незалежности.

Избавившись от московитского центра тяжести, новая страна избавилась заодно от достатка бензина, и авто-народ стал переходить на газ. А он змей всепроникающий – не бензиновые духи, а воняет какой-то опять таки гадостью, пробивающей слабый нюх Самарина. Он порой ощущал себя узником, оседлавшим газовую камеру. Даже форма провонялась. Пришлось прижаться к обочине и остановиться.

«Остановить движок…открыть капот…багажник…двери. Выветрить гадкий пропановый запах, и депрессивные мысли заодно» – медленно продумывал и исполнял привычную процедуру капвторанг [1] .

Достав ножницы, он пошёл в маковое поле за редкой посадкой.

Проснувшиеся насекомые жужжали, зудели и пищали в привлекательных черно-красных цветках. В его деревне маки сажали рядками, и он баловался соком зеленых бутонов. Эти же дикие и в тонких стволах вряд ли есть пьянящая масса. Нарезав пару десятков самых высоких из них, уже успокоенный нежным запахом, Самарин вернулся к машине.

Трасса наполнялась шальными после Первомая водителями. Переведя в порядок мозги и перенацелив мысли на план действий по проекту «Музей С-37», командир привел машину в состояние «по-походному» и, вперёд навстречу «гражданке».

В Верхнесадовом, Самарин возложил маки у памятника пяти героям-краснофлотцам, отдавшим свои жизни при обороне Севастополя. Это были первые фамилии черноморцев, которые он запомнил, приехав лейтенантом на Черноморский флот.

Они с женой сняли маленькую мазанку на Корабельной стороне, где соседние улицы увековечили их память, а вот у монумента в месте их боя он в первый раз.

Николай Фильченков, Василий Цибулько, Юрий Паршин, Иван Красносельский и Даниил Одинцов.

Им было всем чуть больше двадцати, но они морские пехотинцы – «черная смерть», как называли их фашисты, и в плен не брали – боялись! Если бы эти двое украинцев и трое русских могли знать тогда, что будет после их жертвы за свободу и независимость общей Родины.

«Какая разница, – размышлял капитан, поправляя алые маки на белом парапете стелы, – сколько танков они подбили и уничтожили немецких солдат Клейста. Они для нас, для живых олицетворяют дух защитников Севастополя и Отечества. А сейчас копаются копатели и доказывают, что не было никакого боя. Может, и обороны Севастополя не было – комиссары всё придумали…».

Он обратил внимание, что территория ухожена и жители постарались ко Дню Победы и освобождения Севастополя.

Со словами: «Слава тебе Господи!» – офицер перекрестился, надев фуражку отдал честь, и направился к машине.

В Балаклавскую бригаду подводных лодок он приехал после подъёма флага. Очень удачно – дежурил по штабу старший мичман Тимофеев, крепкий богатырь, он же кадровик соединения. Никаких лишних вопросов не было, документы уже были готовы, и оставалось подписать их у комбрига капитана первого Паршина. В быту его ласково кликали «Паршивец» за безудержную охоту за юбками, умело ловкое употребление спирта и необыкновенную везучесть. Он не чинил никому зла, как в прочем и не творил добра. Владимир, так звали кадровика, перед заходом в кабинет остановил Самарина и как-то по-отцовски сверху вниз, ласковым взглядом и тихим голосом произнёс:

«ВиктОр, может всё-таки, подумаешь? Тебе меньше месяца не хватает до двадцати восьми выслуги. Это же три процента к пенсии…и так рано уходишь. Тебе ещё положено пройти освидетельствование в госпитале. Три недельки отдохнешь в Севастополе и езжай в свою Анапу».

Самарин, улыбаясь, покачал головой, мол, копейки считать не будем, и показал товарищу на дверь комбрига. Мичман тоже покачал головой с досадой, и со стуком вошёл докладывая с порога о прибытии уволенного в запас старшего офицера.

После свежего утреннего воздуха в кабинете ощущался застоявшийся смрад от явно продолжительной в три дня праздников пьянки. Да и вид симпатяги Паршивца выдавал его состояние, не отошедшее от бурных событий.

Миловидная фаворитка, казавшаяся Самарину сызмальства балаклавской скромницей, сейчас в форме сверхсрочницы далеко не скромно поместила на стол своё привлекательное бедро с вырезом на юбке.

Он помнил эту шатенку со строгим личиком ещё школьницей с косичками, потом девушкой с длинной по пояс косой, и даже помогал ребёнку, а потом и девушке забираться в полный автобус. Она поймала взгляд Самарина, прошедший от коленок выше вдоль разреза юбки и в глазки, а напоследок сощур на расстегнутые пуговички рубашки, что ниже уставного. Встала перед старшим офицером и заправилась.