Чтение онлайн

Малейший звук, доносящийся из люка, который я так и не закрыл за собой, вызывает у нас дрожь. Который час? Спичек у нас больше нет. Однако нам надо узнать время. Виконт предлагает разбить стекло своих часов и определить время по стрелкам, на ощупь. В полной темноте он щупает стрелки кончиками пальцев. Ушко часов служит ему точкой отсчета. Судя по отклонению стрелок, может быть около одиннадцати.

Но, возможно, тот страшный срок — одиннадцать часов — уже прошел? Может быть, сейчас уже больше одиннадцати? Тогда это будет завтра, и впереди у нас еще почти двенадцать часов.

Неожиданно я вскрикиваю:

— Тихо!

Мне показалось, что в соседней комнате что-то зашуршало.

Я не ошибся! Это скрип двери, затем слышны торопливые шаги. Раздается стук в стену и голос Кристины Даэ:

— Рауль, вы здесь?

Теперь мы кричим все вместе по обе стороны стены. Кристина рыдает: она уже не ожидала увидеть жениха в живых. Она рассказывает, что тоже пережила страшные часы, слушая непрекращающийся бред чудовища, вынуждающего ее сказать «да». Но она обещала сказать «да» только в том случае, если он откроет дверь в «комнату пыток». Он наотрез отказался, сопровождая свой отказ страшными угрозами в адрес всех представителей «рода человеческого». Наконец после бесконечно долгих часов такого ужаса он вышел, хлопнув дверью, и оставил ее одну, чтобы она еще раз подумала. В последний раз.

Ах, как долго тянутся эти часы!

— Который час, Кристина?

— Одиннадцать… одиннадцать без пяти минут.

— Одиннадцать чего?

— Одиннадцать часов, которые должны решить вопрос жизни и смерти. Уходя, он специально подчеркнул это, — хриплым от слез голосом говорила Кристина. — Он был ужасен! Он бредил, он сорвал с себя маску, и его желтые глаза метали молнии. И он постоянно смеялся! Смеялся, как пьяный демон, он сказал мне: «Пять минут! Я оставлю тебя одну, потому что не хочу смущать тебя, твое всем известное целомудрие. Я не хочу, чтобы ты краснела, как робкая невеста, когда скажешь «да». Говорю вам, что он был подобен пьяному демону! «Смотри! — сказал он и полез в кожаную сумочку. — Смотри! Вот бронзовый ключ, который открывает эбеновые шкатулки на камине в той комнате. В одной из них ты найдешь скорпиона, в другой — ящерицу; эти бронзовые фигурки сделаны в Японии; это — животные, которые могут сказать только два слова: «да» и «нет». Стоит тебе повернуть скорпиона на сто восемьдесят градусов, и я пойму, когда войду в комнату Луи-Филиппа, в нашу брачную комнату, что ты сказала «да»! Если ты повернешь ящерицу, это будет означать «нет»! Я пойму это, когда войду в комнату Луи-Филиппа, которая станет тогда комнатой смерти». И он все хохотал, как пьяный демон. А я, стоя на коленях, вымаливала у него ключ от «комнаты пыток», обещая стать его женой. Он ответил, что этот ключ ему больше не нужен и что он выбросил его в озеро. А потом, по-прежнему смеясь, он оставил меня одну, сказав, что вернется через пять минут за ответом, что он — галантный кавалер и не хочет смущать меня… Ах да, еще он крикнул: «Ящерица! Берегись ящерицы! Она не только поворачивается, она еще и прыгает! Ах, как здорово она прыгает!»

Вот что беспорядочно и торопливо рассказала нам Кристина. Ведь она также в течение этих двадцати четырех часов до самого дна испила чашу всей мыслимой человеческой боли и, может быть, страдала сильнее, чем мы. Она то и дело останавливалась и вскрикивала: «Вам не больно, Рауль?» При этом она ощупывала стены, уже остывшие, и с удивлением спрашивала нас, отчего они недавно были такими горячими. Пять минут истекали, и мой бедный мозг всеми своими лапками начинали скрести скорпион и ящерица.

Однако я сохранил достаточно хладнокровия, чтобы соображать, что если повернуть ящерицу, она прыгнет, и вместе с ней взлетит на воздух «род человеческий», как презрительно называл людей Эрик. Не было никакого сомнения в том, что ящерица управляет электрическим механизмом, который должен воспламенить порох. Виконт де Шаньи, снова услышав голос Кристины, казалось, пришел в себя и торопливо, сбивчиво объяснял девушке, в каком ужасном положении мы все находимся — мы трое и вся Опера. Поэтому надо немедленно повернуть скорпиона.

Этот скорпион, означавший «да», которого так жаждал Эрик, должен быть механизмом, предотвращающим катастрофу.

— Давайте, давайте, Кристина, дорогая моя жена! — торопил ее Рауль.

Ответа не было.

— Кристина! — крикнул я. — Где вы сейчас?

— Около скорпиона.

— Не трогайте его!

Мне вдруг пришло в голову — я ведь хорошо знал Эрика, — что злодей снова обманул девушку. Может быть, именно скорпион и взорвет театр. Иначе зачем Эрик ушел? Пять минут давным-давно истекли, а он все не возвращается. Конечно, он уже спрятался в безопасное место! И ждет страшного взрыва… Только этого он и ждет! Не думал же он, в самом деле, что Кристина добровольно согласится стать его добычей! Почему он не возвращается?

— Не трогайте скорпиона!

— Это он! — неожиданно простонала Кристина. — Он возвращается!

Мы услышали его шаги, приближающиеся к комнате Луи-Филиппа. Он вошел, но не произнес ни слова.

Тогда я громко позвал его:

— Это я, Эрик! Ты узнаешь меня?

Он ответил сразу, необычно миролюбивым голосом:

— Значит, вы еще живы? Ну ладно, теперь постарайтесь успокоиться.

Я хотел сказать еще что-то, но он оборвал меня, и я похолодел.

— Ни слова больше, дарога, или я все взорву. — Потом добавил: — Однако я предоставлю эту честь мадемуазель. Она не прикоснулась к скорпиону. (Как напыщенно звучали его слова!) Она не прикоснулась к ящерице (с каким жутким хладнокровием говорил он!), но еще не поздно это сделать. Смотрите, Кристина, я без ключа открываю обе шкатулки, ведь я — мастер фокусов и могу открыть и закрыть все, что захочу. Смотрите, мадемуазель, какие красивые зверюшки в этих шкатулках. Не правда ли, они очень искусно сделаны и кажутся совсем живыми и такими безобидными? Но внешность обманчива! — Он продолжал говорить бесстрастным голосом. — Если повернуть ящерицу, мы все взлетим на воздух, мадемуазель. Под нашими ногами достаточно пороха, чтобы взорвать четверть Парижа! А если повернуть скорпиона, весь этот порох зальет водой! Мадемуазель, по случаю нашей свадьбы вы сможете сделать прекрасный подарок нескольким сотням парижан, которые сейчас как раз аплодируют глупому шедевру Мейербера. Вы подарите им жизнь, когда своими руками, своими прекрасными ручками (теперь голос его стал нарочито усталым и безразличным) вы повернете скорпиона, и мы справим веселую свадьбу.

После короткой паузы он продолжал:

— Если через две минуты вы не повернете скорпиона, — а у меня есть часы, очень точные часы! — я сам поверну ящерицу, а ящерица прыгает высоко…

Наступило молчание, еще более зловещее, чем прежде. Я знал, что если Эрик перешел на такой мирный, спокойный и чуточку усталый тон, значит, он готов на все: на самое ужасное преступление или на самое отчаянное самопожертвование, и теперь любое неосторожное слово с моей стороны может вызвать ураган. Виконт де Шаньи, кажется, тоже понял, что остается только молиться, и, опустившись на колени, молился… У меня кровь билась в висках так сильно, что мне пришлось прижать сердце рукой из боязни, что оно вот-вот выскочит из груди. Мы с ужасающей ясностью почувствовали, что происходит в эти критические мгновения в измученном мозгу Кристины; мы прекрасно понимали, как она боится повернуть скорпиона. А если это скорпион должен взорвать все?.. Если Эрик решил похоронить нас вместе с собой?

Наконец раздался голос Эрика, на сей раз мягкий, исполненный ангельской кротости:

— Две минуты истекли! Прощайте, мадемуазель! Скачи, ящерка!

— Эрик! — истошно закричала Кристина, и мы услышали, как она побежала к злодею. — Поклянись, негодяй, поклянись своей адской любовью, что надо повернуть скорпиона!

— Да, чтобы взлететь на нашу свадьбу.

— Ага! Значит, будет взрыв!

— Будет наша свадьба, наивное дитя! Скорпион открывает бал. Но довольно! Ты не хочешь взять скорпиона? Тогда я беру ящерицу.

— Эрик!

— Довольно!

Я присоединил свои крики к мольбам Кристины. Виконт де Шаньи, на коленях, продолжал молиться.

— Эрик! Я повернула скорпиона!

Ах, какое страшное мгновение мы пережили! Какое жутко-сладостное ожидание того, что сейчас мы превратимся в пыль, в прах, в ничто посреди грохота и развалин…

Мы всем нутром ощущали, как что-то начинает трещать под нашими ногами, что-то, что могло быть началом ужаса, и в самом деле через открытый люк — черную пасть в черной ночи — доносилось угрожающее шипение, первые звуки взрыва…

Сначала совсем тихо, потом громче, еще громче…

Но прислушайтесь же! Прислушайтесь и держите обеими руками рвущееся из груди сердце, готовое взорваться вместе с многими представителями «рода человеческого».

Это было не шипение огня. Это был шум волн.

Скорее к люку!

Вот уже слышны булькающие звуки.

Скорее же к люку!

О, какая свежесть и прохлада!

Наша жажда, которая исчезла, которую вытеснил страх, вернулась вместе с бульканьем воды и обрушилась на нас с новой силой.

А вода поднимается, поднимается…

Она заливает погреб, заливает бочки, все бочки с порохом. Вода! И мы спускаемся к ней навстречу: вода заплескивается нам в лицо, в рот, в воспаленную гортань…

И мы пьем… В темной пещере мы пьем воду, в той самой пещере. Потом мы в полной темноте поднимаемся назад по лестнице — ступенька за ступенькой, — по которой спустились навстречу воде, поднимаемся вместе с водой.

А порох погиб! Его залила вода! И поделом! В жилище на озере воды хватит, и если это будет продолжаться, все озеро вольется в погреб.