Чтение онлайн

«Друг американского посла на Кубе», — поясняет Шеви.

«Один из ваших», — говорит Либертад, обращаясь ко мне.

«Не могу представить себе ни одного моего соотечественника, который не пожелал бы стать вашим защитником», — говорю я, но мои слова падают в пустоту. Вполне ведь возможно, что ее английский состоит из восьмидесяти девяти фраз.

«Один из ваших», — повторяет Либертад.

«Возможно, следует понимать, что она хочет встретиться еще с каким-то американцем», — говорит Шеви.

«С мистером Ховардом Хантом», — говорит она.

«Видите ли, — говорю я не без смущения, — он в настоящее время человек крепко женатый». Признаюсь, возможность такого знакомства мне почему-то вдруг понравилась.

Либертад передергивает плечами и, выпятив губу, как бы говоря: «Какое это имеет значение?» — направляется в гостиную. Ну и комната! Либертад обставила ее подделками под мебель эпохи королевы Анны, Людовика XIV, Дункана Файфа, есть тут вещи и испанского колониального стиля. Вся деревянная резьба позолочена. Масса атласных подушек, как у проституток, и мы стоим на безумно дорогом, яркой расцветки ковре, чьим единственным достоинством является обилие красок. Господи, какой же силой обладает вульгарность! Гостиная Либертад выглядит как любовное гнездышко на витрине мебельного магазина. Даже пепельницы величиной с вазы для фруктов.

Она все еще зациклена на Ховарде Ханте. Разве мистер Хант не близкий друг Бенито Пардоне?

«Вы говорите о политическом деятеле, лидере руралистов?» — спросил я.

Шеви презрительно фыркает.

«Вы же прекрасно знаете, что он баллотируется в президенты Уругвая».

«Да, я знаю», — признаю я.

Либертад широко улыбается. Само ее присутствие, кажется, требует оплаты. Я начинаю понимать, что куртизанка, как и знаменитый атлет, полностью сосредоточена на какой-то определенной цели: она хочет познакомиться с Ховардом Хантом, который представит ее Бенито Нардоне. Конечно же.

Я отвечаю со знанием дела: «Нардоне поднимает сейчас много шума, но у него нет ни одного шанса. Противоположная партия побеждала на выборах все последние сто лет».

«А в этом году, — говорит Либертад, — победят белые руралисты. Победит Нардоне. И ваш Ховард Хант представит меня ему».

Ее целеустремленность оскорбляет меня. Я вынужден признать, что она видит во мне лишь ступеньку к намеченной цели. Конечно, ее женственность по-прежнему туманит мне голову, но я начинаю думать, не имею ли я дело с силой, очень индивидуальной в жестах, очень интимной в интонациях, но, подобно ветру, действующей на всех.

Ситуация почти тупиковая. Я спрашиваю, почему Пеонес не может представить ее, но ответ столь очевиден, что она лишь улыбается. Нардоне будет больше уважать ее, если встреча произойдет благодаря шефу американской резидентуры. Так что я лишь киваю и встаю, готовясь уйти. К моему удивлению, Шеви уходит вместе со мной. Они с Либертад обнимаются как старые друзья, потом он нежно, но уважительно похлопывает ее по заду и усами прикладывается к руке. Она же целует меня в уголок рта, оставляя на щеке такое ощущение, будто ее коснулись перышком. Тут я вспоминаю, чего касался ее рот раньше, и лицо у меня начинает пылать.

«Значит, вы представите меня мистеру Ховарду Ханту», — говорит она.

«Я посмотрю, что тут можно сделать». У меня недостает храбрости ответить иначе.

В лифте, спускаясь вниз, я уже киплю, возмущаясь Шеви. Но сдерживаюсь и не произношу ни слова, пока мы не выходим на улицу, а выйдя, настаиваю на том, чтобы идти по мосту через Рамблу против скоростного движения. Даже благополучно перебравшись на другую сторону и очутившись на песке пляжа, я все еще сдерживаю свой гнев.

«Как вы могли поставить меня в такое положение? — наконец говорю я. — Вы мне не друг».

«Я пекусь о ваших интересах, — говорит он, — просто я хотел, чтобы вы посмотрели на одно из редких произведений моей страны, на создание, являющееся венцом уругвайского гения, — на нашу великую проститутку».

«Заткнитесь. Вам абсолютно нельзя доверять».

От моей вспышки гнева, как ни странно, он сразу обмяк. А я подумал, не следовало ли мне вести себя так уже много месяцев назад. Беда в том, что на мой нрав трудно полагаться.

«Как вы могли быть таким эгоистичным, таким глупым, таким беззаботным! — кричу я на него. — Рвать с вами надо — вот что!»

«Вы привлекаете к себе внимание, — говорит он и указывает на двух влюбленных, лежащих на одеяле в сотне ярдов от нас. — Они не смотрят на нас? Пошли лучше на конспиративную квартиру. Я попытаюсь все объяснить».

И объясняет. Мы сидим на конспиративной квартире. После гостиной Либертад эта тяжелая казенная обстановка поддерживает меня, как крахмальная рубашка. Я неожиданно понимаю, что моя угроза оставить Шеви без работы вселила в него немалый страх. Мы теперь платим ему сто долларов в неделю, а с учетом дополнительных расходов часто выходит и сто двадцать, и он едва ли в состоянии расстаться с такими деньгами. Но это лишь частично объясняет его поведение, вторая половина объяснений связана с Либертад.

«Это правда, — говорит он после того, как я вдребезги разбил его аргументы, словно расколол дрова. — Это правда. Я попытался заставить вас послужить мне и, согласен, — это нарушение нашего уговора. Наши отношения требуют того, чтобы я служил вам. А установившиеся отношения нарушать нельзя».

«Почему вы все же так поступили?»

«Потому что она потребовала встречи».

«Значит, у вас и с ней такие же отношения, как со мной?»

«Да. И произошло столкновение интересов».

И он стал мне рассказывать. Он больше чем полжизни знал Либертад. Они вместе ходили в школу в Ла-Техе. На первом курсе университета они стали любовниками. Она обожала его. А он уехал в Нью-Йорк. Когда он вернулся, она уже стала проституткой. Однако он никогда не платил за свои посещения. Все равно это было ужасно. Затем она решила стать знаменитой проституткой и отправилась в Гавану. По возвращении она уже не была в него влюблена. Он ей просто нравился. А он пленен ею.

«Я презираю ее, — говорит он, — но у меня не хватает духу отказать ей в ее причудах. Она стала ипа mujer sin alma…»[127]

Я знаю, почему он предпочел произнести это по-испански. Так оно звучит менее банально, чем по-английски.

Киттредж, по-моему, у меня появляются инстинкты, необходимые для моей работы. Шеви закончил свою горестную историю, положил голову на наш добротный, дешевый рыжий деревянный стол и разрыдался.

«Почему вы не перестанете врать? — сказал я. — Мы же знаем, откуда Либертад. Вовсе не из Ла-Техи». Я только притворялся, будто знаю это, но что-то в его истории не складывалось. Слишком много в ней было южноамериканского пафоса, который неизменно появляется у любовников, знавших друг друга с детства.

«Ну, — сказал он, — у правды бывает много слоев».

Киттредж, уже очень поздно, и я на этом ставлю точку; я не узнал всей правды в ту ночь — на это потребовалось бы куда больше времени, но, уверяю вас, факты, когда я с ними познакомился, были весьма необычны. Потерпите, я расскажу вам больше через день-другой. Пожалуй, признаюсь: я крайне раздосадован тем, что вы до сих пор не соизволили рассказать мне про логовище Дракулы.

Радуясь возможности общения,

Гарри.