Чтение онлайн

У меня закололо под ребрами. Я прижала руку к животу, гадая, останется ли он моим поверенным, когда прочтет досье целиком. Хотя кое-чего там недоставало. Один секрет я по-прежнему хранила — тяжелый и леденящий, будто камень у меня на душе.

Я выпила кофе до последней капли. На дне чашки из тонкого фарфора была нарисована роза.

Мистер Локхарт откашлялся и посмотрел на меня, озорно усмехнувшись.

— Позвольте, — начал он, — расспросить вас о некоторых деталях? — Щеки его окрасились румянцем. — Как вам удается убеждать людей, что вы способны разговаривать с мертвыми? Хартфорды не похожи на простаков, которых легко одурачить, и все же вы их полностью убедили.

Я поколебалась. Делиться приемами maman казалось почти святотатством. Но мистер Локхарт предлагал солидное вознаграждение за то, чтобы немного приподнять завесу над тайнами сеансов. Я могла позволить себе выдать несколько секретов.

— Все просто, — сказала я. — Нужно потакать их желаниям и таким образом создать атмосферу доверия.

Мистер Локхарт непонимающе нахмурился. Я объяснила подробнее:

— Говорите людям то, что они жаждут услышать, а их надежда сама восполнит пробелы. Сердце видит неподвластное взгляду, мистер Локхарт.

Он кивнул и откинулся на спинку стула.

— Когда вас отвели в камеру, полицейские обсуждали ваши трюки, но они не понимают, как у вас все выходит так убедительно. Взять хотя бы эктоплазму, которую, как утверждает молодой мистер Хартфорд, вы из себя исторгли.

Похоже, я сильно потрясла того застенчивого юношу.

— Эктоплазма служит доказательством, что дух перешел в наше измерение, — сказала я.

Старик недоверчиво на меня посмотрел.

Я пожала плечами.

— Визит к мяснику — и я раздобыла кусочек колбасной оболочки. Если смочить ее водой, выходит довольно впечатляюще.

О том, что мне пришлось месяцами практиковаться говорить с ватой, спрятанной за щекой, как научила меня maman, я рассказывать не стала.

Мистер Локхарт брезгливо скривился.

— Что ж, демонстрировать его светлости всякую мерзость вам не придется. Не забывайте, насколько предан он был леди Одре. Их связь была столь сильна, что мы долго тревожились, не последует ли и он за ней.

Я видела горе в разных слоях общества, богатых и бедных, но для всех была справедлива одна истина: беда навеки меняла людей. Их глаза полнились тяжелыми воспоминаниями о боли. Ее не всегда можно было увидеть, просто она, словно роза на дне моей чашки, постоянно таилась там, в глубине.

У мужчины, который поймал меня на кухне прошлой ночью, в глазах не светилась печаль. Они были ясными и голубыми, словно летнее безоблачное небо. Может быть, это все же конюх надо мной подшутил?

— ...пройдемся по картинной галерее, — сказал мистер Локхарт, оборвав мои мысли. Опершись на трость, он начал подниматься из-за стола. Мне хотелось украдкой съесть еще одну колбаску, но тут что-то с глухим стуком упало на ковер.

Мистер Локхарт сморщился от боли и схватился за стол, пытаясь удержаться на ногах.

— Позвольте... — сказала я и подошла к нему поднять трость: мне хотелось угадать ее истинную стоимость.

Трость оказалась тяжелой, и, если я не ошиблась, голова змеи была сделана из чистого золота. Я задумалась: а трудно ли будет выковырять эти рубиновые глаза? Мистер Локхарт кашлянул — наверное, я разглядывала набалдашник чересчур долго.

— Она прекрасна, — заметила я, возвращая трость хозяину.

— Слишком помпезная, — проворчал он. — Ее подарил мне лорд Чедвик, отец леди Одры. — В глазах его мелькнул озорной блеск. — Дайте-ка я покажу вам один секрет. — Он повернул змеиную голову и вытащил набалдашник из трости, явив кинжал. — Пусть я стар и немощен, однако неплохо вооружен. — Мистер Локхарт шутливо подмигнул, а я порадовалась, что он не рассмеялся, ведь это, скорее всего, повлекло бы за собой новый приступ кашля.

— В Сомерсет-Парке нужно ходить, хорошо вооружившись? — то ли в шутку, то ли всерьез спросила я.

— Это всего лишь реквизит, мисс Тиммонс. Если я и впрямь когда-нибудь окажусь в положении, где мне понадобится кинжал, то скорее упаду в обморок, нежели успею им воспользоваться.

Картинная галерея оказалась именно галереей — вытянутым помещением, стены которого украшало множество огромных портретов мертвых людей. В Сомерсете имелся собственный музей. Если начистоту, мне была больше по нраву Комната ужасов мадам Тюссо [3].

Мистер Локхарт взял на себя труд поведать мне о многочисленных предках лорда Чедвика, которые некогда проживали в Сомерсет-Парке.

Мы шагали мимо герцогов, двоюродных дедушек и прочая, и прочая, пока не остановились у портрета супружеской пары — красивой дамы в жемчугах и джентльмена с суровым взглядом.

— Лорд и леди Чедвик, родители леди Одры, — объяснил мистер Локхарт. В его голосе отчетливо звучала гордость. — Она часто болела, бедняжка. Дни свои в основном проводила в постели. И все же прожила дольше, чем мы ожидали. — Он повернулся ко мне и добавил, понизив голос: — Она умерла семь лет назад.

Я всмотрелась в их лица. В глазах мужчины горел жестокий огонь, который я часто видела у клиентов мисс Крейн.

— А что насчет отца леди Одры? — спросила я.

Мистер Локхарт вздохнул.

— Александр Линвуд. Он умер за несколько месяцев до ее гибели.

Сам воздух будто сгустился.

— Постойте-ка, — пробормотала я, — так это родовое имение Одры? Не мистера Пембертона?

— Именно так, — подтвердил поверенный. — Сомерсет-Парк уже не одно поколение принадлежит семье леди Одры. И все же титул графа Чедвика унаследовал мистер Пембертон, поскольку он — единственный законный потомок мужского пола в генеалогическом древе Линвудов. — Старик правильно истолковал растерянное выражение моего лица и пояснил: — Его отец приходился дальним кузеном Александру Линвуду, отцу леди Одры.

Мне почудилось, будто что-то давит мне в спину между лопаток. Мы зашагали дальше и остановились у подножья самого великолепного портрета во всей галерее. Я поняла, кто на нем изображен, еще до того, как старик это сказал.

— А вот и она... — со вздохом произнес мистер Локхарт.

Ее белокурые волосы были словно сотканы из золота, а платье украшено таким количеством оборок и вышивки, что у швеи наверняка ушло на него несколько месяцев. И все же не это поразило меня в Одре. Конечно, она оказалась красива, наряд ее прелестен, а диадема с большим голубым камнем делала ее похожей на королеву — но самое главное было в другом: на ее лице отражалось выражение глубокого довольства. Она словно сияла. Одра знала, что прекрасна, и знала, что любима. Такую искру не подделать — неважно, сколько салонных трюков вы выучите.

— Она позировала для этого портрета в свой девятнадцатый день рождения, — сказал мистер Локхарт и снова вздохнул. — Посмотрите, как художник передал ее взгляд.

— Она и правда была так красива? — спросила я; мы с мистером Локхартом все еще стояли, уставившись на Одру, будто она могла подать нам знак.

— О да. — Он достал носовой платок и прижал ко рту. — Не верится, что она не дожила до следующего дня рождения. Это так несправедливо. Я достиг преклонных лет, а она нас покинула во всем сиянии юности.