Призраки детства
Шрифт:
…В доме часто стали поговаривать о детской музыкальной школе для высоко-одарённых детей. Я не очень вникала в разговоры взрослых до тех пор, пока родители не сообщили мне о своём решении отдать меня туда. Мне хотелось в школу – всё равно в какую, в музыкальную или общеобразовательную, потому, что все детишки во дворе уже ходили в школу. Папа очень серьёзно относился к моему поступлению, обдумывал «репертуар», узнавал, какие упражнения необходимо приготовить и что мне надо спеть на экзамене. Папа занимался со мной каждый день, разучивая новые пьески; учил меня правильно и чисто петь.
Я ещё не знала, что такое «экзамен» и «волнение», и по этому спокойно занималась и ждала приближающегося момента.
И вот день настал, меня одели, причесали, бабушка и тётушка поцеловали меня в лоб на счастье, и мы пошли в школу. Заходим, а там такой шум, как в птичнике; масса детишек моего возраста, все щебечут, перебивая друг друга; родители же стоят поодаль и жестикулируя, хвастаются друг перед другом непревзойдёнными талантами своих детей. Я же вдруг испугалась этого шума и количества людей.
Мама подталкивает меня к детям, но мне не хочется быть с ними, и я, отвернувшись от всех, вдруг уткнулась в её юбку. Ей это было явно не по вкусу, а главное – неудобно перед другими; она стала отдирать меня от себя, приговаривая: «Веди себя прилично! Улыбайся, улыбайся!», и сама принялась улыбаться всем этим незнакомым физиям. Вдруг из-за двери сбоку, выглянул нос какого-то дядьки (члена приёмной комиссии), и он позвал первого участника на экзамен. Потом другого, третьего, и, наконец, меня.
В большой комнате с высокими окнами стояло 2 рояля (до сих пор я видела их только на фотографии), а в глубине – длинный стол, за которым сидели какие-то люди. Дядька с длинным носом спросил: «Как тебя зовут?», я назвала моё имя. «А как твоя фамилия?» Я стою, с открытым ртом, и не знаю, что ответить. Вот так казус! Я никогда ничего про это не слышала. А дядька говорит: «Ну, ничего, ты лучше сыграй нам что-нибудь».
Мне помогли взобраться на высокий стул, и, болтая ногами, я принялась играть то, что выучила с папой в последнее время. Потом меня спросили, что я ещё умею, и тогда я заиграла мелодию, которую мне «преподала» бабушка из её репертуара, но вдруг услышала хлопок в ладоши, указывающий на то, чтобы я прекратила. «Ну уж «это», девочка, ты не должна здесь играть, и, вообще, «это» нигде не надо играть». «Почему? – удивлённо думала я, – Что тут плохого? Ведь это бабушка показала мне!» Тем делом, одна пожилая дама (в последствии моя любимая учительница по сольфеджио) попросила меня спеть что-нибудь. Не помню, что я пела, но сделала это хорошо: чисто и в правильном ритме. «Подожди за дверью», – попросили меня. Ждать пришлось долго. Но вдруг из-за двери вышел всё то же дядька и огласил список поступивших…
…Пройдут годы, музыка станет моей профессией, моей судьбой. Жизнь поведёт меня путями сложными и неожиданными. Озарит светом творчества и омрачит горестью потерь и разочарований. Поднимет со дна больного изнеможения, и заставит воспрять и двигаться дальше. Скрутит в рог, отнимет все силы и одарит ими вновь…
…А моё призрачное детство? Где оно? Оно ушло и никогда не вернётся. Где вы все, мои дорогие, родные, близкие и такие далёкие? Нет никого. Тишина…
И как в смутной дымке стоит перед глазами та суровая зима, наша убогая лачуга, мама, папа за инструментом, Рахманинов, свет и запах керосиновой лампы…
Чайка
Анна закрыла глаза, вслушиваясь в зыбкий шорох слегка колышущейся листвы, проникаясь свежестью и запахом ветра, который тихо покачивал гамак, в котором она лежала. Потом ей захотелось сползти на землю: «Совсем, как в детстве», казалось ей: лежать на траве, щурясь от солнца, которое запуталось в ресницах, отмахиваться от комаров, вдыхать запах земли, прелых листьев, клубники, касающейся лица, которая вблизи кажется гигантской. На минуту ей показалось, что нет ни прошлого, ни будущего, а только этот момент нескончаемой вечности. И ощущение эйфории охватило её. Солнце ушло в тучи и уже можно смотреть в небо. А что там? Неизвестно. Но можно вообразить, что это гигантское льняное полотно, а облака – движущиеся фигуры, знакомые и незнакомые лица… Анна повернулась на бок и забылась на мгновение. Погрузившись в мечты и воспоминания, она вглядывалась в безграничную даль моря, с разбросанными в нём бесчисленными островами. Потом вдруг откинулась на спину и устремив взгляд на небо, протянула руку и… начала рисовать…
…Дом, совсем новый, построенный всего месяц назад, находился в трёхстах метрах от моря. Он был похож скорее на объёмный дощатый сарай с маленькими окошками, которых было много, и двумя входными дверьми: одна – парадная, обращённая к морю, а другая – во внутренний двор. Земельный участок составлял гектара три: довольно голое, плоское пространство, простирающееся до моря – с одной стороны, и с другой – до забора соседей, которые недавно въехали. Узнав, что Анна художница, сосед не преминул похвастаться: «А моя дочка тоже рисует!»
Анна прошлась вокруг дома, спотыкаясь о мелкие камушки и проволоки, оставшиеся после стройки. «Вот когда посадим цветы и повесим гамак – будет весело и уютно». Не прошло и нескольких минут, как подул порывистый ветер с моря, небо потемнело, и природа разразилась тропическим дождём. Анна знала, что приморский климат капризный, и настроилась подладиться под него. Её особенно привлекал бесконечный простор моря и небесный купол, принадлежащий только ей одной. Она переехала сюда вместе со своим другом – архитектором, посвятившим себя разработке обширного проекта по застройке и заселению этой пустынной местности. Эрик, так звали его, обладал определённым идеализмом и креативностью талантливого человека. Молодой, подтянутый, по своему красивый – высокий, худощавый, в очках, с зачёсанными, довольно длинными волнистыми волосами, он скорее был похож на художника или музыканта. Он одевался почти всегда в джинсы и клетчатую рубашку – униформа многих успешных людей.
Анна не была красива в классическом понимании этого слова, но привлекательна и интересна: увидев её, хотелось обернуться и посмотреть ей в след: какая-то тайна проступала во всём её облике. Невысокого роста, её скорее можно было назвать «маленькой» женщиной. Тёмная блондинка – она напоминала итальянку, особенно тогда, когда ей удавалось перекинуться двумя – тремя словами по-итальянски. Её голубые глаза были не столь крупны, сколь выразительны. Она любила носить платья ниже колена и говорила, что не любит на женщине джинсы. И, действительно, в женственности ей нельзя было отказать.
…Познакомились они в музее на симпозиуме, посвящённому средневековой архитектуре. Оба оказались в одном ряду с блокнотами в руках. Эрик заметил, что Анна делает зарисовки с ловкостью профессионала, и спросил просто и без предисловий: «Вы художница?», «Да. А Вы – архитектор?», «Как Вы угадали!», – шармантно ответил он: в руках у него были карандаш и циркуль. После заседания разговорились, выяснили, что оба любят бродить по городу, заглядывать в кино или кафе, обменялись телефонами и решили встретиться в недалёком будущем.
Вскоре, после встречи в музее, Анна позвонила Эрику и предложила пойти в концерт. Он с радостью согласился и они встретились перед входом в филармонию. Анна не могла жить без классической музыки. В этот вечер исполняли её любимого Рихарда Штрауса, и она была возбуждена в предчувствии приближающегося наслаждения. Она хорошо знала его музыку и разбиралась в ней. Сегодня исполнялись его симфонические поэмы, и Эрика поразило, с какой точностью, двумя – тремя «мазками» ей удалось описать идею и глубину того или другого произведения. Он любил музыку скорее абстрактно, не вникая особенно ни в имена композиторов, ни в программу сочинения. Анна же слушала очень внимательно, наклонив голову и слегка приоткрыв рот; а он исподтишка поглядывал на неё и умилялся её, почти детскому облику и восприятию.