Чтение онлайн

— Я все расскажу отцу.

Напоминаю себе, что разговариваю с ребенком.

— Расскажи! Все в порядке, это твой отец дал мне все эти ключи. Только от подвала ключа нет, а я хочу туда заглянуть. — Я говорю напористо, уверенно, не хватает еще позволить, чтобы кто-то помыкал мною. — А почему, Грейс, я не слышала, как ты спускаешься?

— Я была не наверху, а в зимнем саду и все слышала. Соломон снова убежал к заливу, да?

— Да. Я нашла его, он был… очень грустный.

Грейс пожимает плечами:

— Он все время туда бегает, воображает, будто найдет там однажды маму. Он вообще понимает, что она умерла? Даже не знаю.

— Но…

— Я знаю, что она умерла, умерла и не возродится, не волнуйтесь. Остальные только все какие-то странные.

— Все образуется, Грейс, и тогда все изменится. Все образуется, вот увидишь.

Грейс хмурится.

— Да нормально. Но все как с ума посходили.

Я пристально смотрю на нее, она продолжает:

— Зачем вам понадобилось в подвал?

— Я хочу понять этот дом. Понять, в каких условиях ты живешь, понять, что здесь происходило. Это часть моей работы.

— Но нам нельзя спускаться в подвал, поэтому он и заперт.

— А почему его никогда не отпирают?

— Ступеньки крутые, а внизу очень влажно, это опасно. Папа говорит, что там пробирает до костей.

Грейс затихает. Окидывает взглядом холл, ищет что-то — на потолке, в высоких углах, что-то, чего я не вижу.

Я должна действовать на опережение, надо пользоваться моментом. Грейс в Балду практически одна — брат и тетка заняты, отца нет дома. Психология процентов на восемьдесят — это разговор: выстроить диалог, наблюдать. А я этого еще не сделала — не разговаривала с девочкой как профессиональный психолог.

— Грейс, не хочешь поговорить по-настоящему?

— О чем?

— О важном. Мы же еще не разговаривали как следует, верно?

— Вроде нет… — Девочка одаривает меня оценивающим взглядом. — Но это будет короткий разговор.

— Почему?

— Они все скоро вернутся. Все взрослые. И будут выпивать. — Она шумно вздыхает. — А я выпивать не буду никогда. Почему взрослые не могут пить просто воду, как нормальные люди?

Довольно пылкая речь для сдержанной тихони, еще один намек на то, что надо ловить момент.

— Тогда предлагаю не терять времени.

Грейс смотрит на меня настороженно, однако в голосе я улавливаю надежду, когда она спрашивает:

— А это правда поможет?

— Да. Думаю, поможет.

Грейс вздыхает, с неохотой кивает:

— Давайте, только не очень долго. Я не согласилась беседовать с той жуткой полицейской. Детектив-констебль чего-то там. Кёртис.

— Согласна. Час максимум.

Девочка сверлит меня взглядом.

— Полчаса. Максимум.

— Договорились. Поговорить можно у тебя в комнате. В любом месте, где тебе комфортно.

Грейс соглашается и отворачивается, и я впервые смотрю на нее глазами профессионала, пытаясь восстановить в памяти все, чему меня учили. В воображаемой левой руке у меня “Разговор с ребенком” Джулии Пим, четвертое издание, захватанная старая книга, которая была у меня в Бедламе, исписанная триллионом заметок, улепленная стикерами, а в реальной правой руке я держу телефон: камера, записная книжка, поисковик.

Грейс медленно поднимается по ступенькам, а я наблюдаю за ее походкой. Вполне нормальная — возможно, немного замедленная, свидетельство горя. Однако девочка держится с достоинством, в ней есть что-то от герцогини, которую оговорили в суде.

У себя в комнате Грейс усаживается на кровать, скрещивает ноги в розовых носочках, я сажусь на стул, и бессмертный хорек беззвучно шипит на меня. Я оглядываю комнату, рассматриваю морские безделушки, печальные раковины, прекрасные, бледные.

И только теперь замечаю фотографию матери Грейс. Натали одна. Кажется, она снята на вершине скалы с водопадом, там, где погибла, у Зон Дорлам, — там и я стояла час назад. Натали, как я и ожидала, очень хороша собой, но улыбка у нее рассеянная, тревожно-тоскливая.

Я откашливаюсь. Грейс, кажется, уже заскучала, время уходит.

— Грейс, напишешь для меня что-нибудь вот в этой тетрадке?

Девочка с недоумением хмурится:

— Что, например?

— Что угодно. Да хоть свои имя и адрес?

Грейс с готовностью берет ручку и тетрадь и начинает писать, прилежно и аккуратно. Наблюдаю за мелкой моторикой, за точностью, с какой Грейс выписывает буквы. Тут никаких проблем, за исключением, опять-таки, грусти, которую я отчетливо фиксирую, но не могу определить ее оттенок. Но чего еще ожидать от десятилетнего ребенка, который оплакивает мать.

Грейс протягивает мне блокнот.

Грейс Джасинта Тревеза Тьяк. Писано в доме моей матери в Балду: Пенберт-коув, Западный Пенуит, что в приходе святого Бариана, графство Корнуолл, в последнюю пятницу перед поминовением святого Брендана Биррского [50] .

Я изумленно смотрю на нее.

Грейс хохочет.

— Да, я иногда так пишу. Народ в ступор впадает.

Смех у нее оказывается очаровательным и куда заразительнее, чем бывает у человека, замкнутого по характеру или напряженного.

— Любишь удивлять?

— Не люблю, когда мне скучно.

— Понимаю.

Грейс не отрываясь смотрит на мой телефон, на мои манипуляции с ним.

— Если ты не против, я хотела бы записать наш разговор.

Она пожимает плечами, но складывает руки на груди — занимает оборону.

— Не знаю, есть ли у вас на это право, хотя… ладно, записывайте, потому что я все равно ничего такого вам не скажу.

— Ясно.

— И потом, вы не должны задавать слишком много личных вопросов. Не сейчас.

— Что значит “не сейчас”?

Вместо ответа Грейс опять пожимает плечами. Я уже понимаю, что эта девочка эксцентрична и умна, умеет ясно выражать мысли, у нее определенно какое-то расстройство психики, а еще она печальна, проницательна, часто застенчива или молчалива до полной немоты. Но мне всего этого недостаточно, я должна надавить на нее, чтобы продвинуться глубже. И у меня двадцать две минуты. Я начинаю сыпать вопросами — веду беглый огонь в надежде, что она раскроется. Спрашиваю про школу, друзей, интересы, увлечения, прошлое, ответы следуют лишь односложные: да, нет, нормально, нет, иногда, нет, нет, нет, нет, может быть, нет.