Чтение онлайн

Гениальный профессор из Кельна хрипло сказал:

– "Не смею идти против моих убеждений..."

На что матушка приказала:

– "Убейте его. Это -- Война. Мне очень жаль. Но научное превосходство достигается не только плюсом у нас. Минус у них -- тоже неплохо. На будущее, - не отвлекайте меня по сим поводам. Раз человек считает себя якобинцем, я слишком уважаю его, чтоб разубеждать. Таких сразу -- в расход".

Так создавалась наука Империи. Кто был не с нами, тот был -- против нас.

История эта на том не закончилась. Многие из ученых, собранных в Дерпте, узнав о таком разговоре и казни, объявили что-то подобное забастовке и матушке пришлось объясняться.

Ученых собрали в торжественной зале Дерптского Университета и к ним пришла моя матушка, которая привела за руку меня -- сына трех с половиною лет. Я этого нисколько не помню, но, по рассказам, матушка вывела меня перед обществом и спросила при всех:

– "Кто ты? Кто ты -- по своей Нации?"

Я, наверное, уже знал, что только немцам позволено служить в армии и заниматься естественными науками. Поэтому я слегка напугался и, чуток оробев, отвечал:

– "Я ж -- немец! Ты что -- забыла?"

Тогда матушка обернулась к прочим присутствующим и, показав на меня, хрипло спросила:

– "А вы, господа, не забыли, что все вы здесь -- немцы?"

Ученые стали сразу же переглядываться. Матушка не решилась идти против "Neue Ordnung" и никогда не привозила в Дерпт кого-нибудь без капли немецкой Крови в их жилах. Так что все ученые Дерпта были лишь немцами.

Они весьма смутились и озадачились столь странным началом, а матушка их спросила:

– "Много ли среди вас якобинцев?"

Двое-трое из молодых решительно подняли руки, прочие сразу насторожились, но матушка рассмеялась в ответ:

– "Нет, братцы мои -- какие же вы якобинцы?! Вы работаете здесь - в Дерпте на крупнейшую и отсталейшую из европейских монархий. Вы живете в оплоте самой ядреной реакции, какую только можно придумать в современной политике. И знаете почему?

Потому что вы -- немцы. А якобинцы -- французы. И эти самые якобинцы вырезают нас -- немцев, где только получится. Так при чем здесь политика?

Давайте называть вещи нормальными именами. В грядущей Войне -- ни грана политики. Просто французы, да поляки с испанцами, да итальянцами будут вырезать германские племена, где только смогут. А мы здесь работаем для того, чтобы после нашей Победы немцы смогли звать себя немцами...

Доложу откровенно -- я ненавижу Пруссию и ее гнилую монархию. В иную эпоху, иль иные условия я сама стала бы якобинкою. Но сегодня речь лишь о том, чтоб уцелела Германия с ее культурой, народом, песнями и традицией... А якобинцы, прикрываясь политикой, хотят это все уничтожить во славу галльского петуха!

Так я еще раз вас спрашиваю -- кто из вас якобинец? Кто хочет, чтоб галльский хам ставил свою гильотину на площади Кельна, иль смывал с рук невинную кровь в источниках Бадена, иль ржал над нашим искусством в картинных галереях нашего Дрездена?! Кто из вас якобинец настолько, что желает зла нашей с вами Германии?!"

Давешние бунтовщики, как один, растерялись и сразу усовестились. Кто-то встал было с кресел и с поклонами пошел приложиться к руке моей матушки, но она еще не закончила. Она еле слышно прошелестела:

– "Я ненавижу гадкую Пруссию... Она отняла у меня мою матушку... Я ненавижу Железного Фрица... Это мясник и убийца, у коего руки по локоть в крови... Но в одном я считаю -- он прав. Мы -- немцы и для нас Германия должна быть -- превыше всего!

Ради нашей с вами Германии я готова казнить хоть тысячу мерзких изменников, какими бы видными учеными они ни были... И я казнила бы этого гада еще раз! И десять раз кряду!

Если ты -- немец, не смей работать на врагов нашей Родины! И вы тоже -не смейте! Или и вам тоже -- не поздоровится!

Deutschland -- uber Alles!"

И все давешние бунтовщики вскочили со своих кресел и как по команде стали скандировать:

– "Дойчланд -- юбер -- Аллес! Дойчланд -- юбер -- аллес! Deutschland -uber - Alles!"

Они кричали сие, пока не охрипли. А, охрипнув, стали обниматься все вместе, целоваться и плакать, говоря:

– "Мы спасем нашу Родину! Нету значения якобинцы мы, иль монархисты, когда враг у наших ворот! Германия -- прежде всего!"

С того самого дня любой немец, не желавший работать на благо Победы над лягушами, казнился в Университете без участия моей матушки. А ученые Дерпта поголовно стали "нацистами".

Здесь возникает законный вопрос: кем же была моя матушка? Немкой, или еврейкой? Перед кем она ломала комедию -- перед теми, или другими? Я думаю, что как всякая полукровка -- она была искренна и в том, и в другом случае. Она всегда была немножко еврейкой и ровно столько же немкой. Равно как и я -- в той же мере как немец, так и еврей, или -- латыш.

Я, конечно, меньше ингуш, или, скажем -- швейцарец. Ибо я вырос в немецкой провинции, учился у реббе, а играл с маленькими латышами. И я теперь не могу вычленить одно от другого... Лично мне кажется, что я больше -- немец.

Ибо я могу плакать над строками Гете и Гейне, в то время как творчество евреев не-немецкого корня оставляет меня безучастным, ровно как и -латышская народная песня. И поэтому я больше -- немец.

Матушке в Пруссии шибко внушили, что она ныне -- еврейка. И с той самой поры моя матушка приняла к сердцу боль и обиды любого еврея со всей Европы. Где можно - она помогала деньгами, когда было нужно - она протестовала против убийств и погромов, если возможно -- наши парни из Абвера вывозили несчастных к нам в Ригу.

Вскоре все евреи Европы стали числить ее своею Царицей и в еврейском народе пошел слух, что ее сын должен стать Еврейским Царем и долгожданным Мессией. Все это так.

Но я пару раз замечал, как немного брезгливо она пожимала руки еврейским банкирам и порою шептала мне на ухо:

– "Господи, с какой мразью нам приходится иметь дело! Наворовали денег и думают теперь, что я с ними должна целоваться! А за душою ни Совести и ни Чести!

Господи, почему среди наших братьев нет Благородных?! Наверно, все лучшие наши -- спят вечным сном под стенами Храма, - убитые римлянами... Купила же себе жизнь - одна только мразь... А это -- ее потомство".