Чтение онлайн

А за стенами гарнизона бушевал уже почти что весь город. Дело дошло до того, что весь магистрат вышел на улицы, чтоб только не допустить пролития Крови.

Банкиры-евреи требовали от своих служащих немедля вернуться к работе -их гешефты зависели от дружбы с Россией. Офицеры из Вермахта заперли лифляндцев в казармах. Им не нравились русские, но на срочном собрании видных "нацистов" большинство согласилось, что мы не готовы к Восстанию.

Англия еще не оправилась от позора в Америке, Пруссия (разожравшись победами Старого Фрица) трещала по швам, как раскормленный боров, а Голландия стонала под галльской пятой. Нам неоткуда было ждать помощи, а силами одних латышей ломаться с Россией -- дело неблагодарное...

Вскоре так получилось, что у стен рижского гарнизона остались лишь латыши. Темные, бедные, обиженные тройным гнетом, забитые мужики, которым выпало раз в жизни счастье покричать на господ, побить стекла, да поскандалить... (Матушка на панихиде назвала сих простаков -- "Священною Жертвой на Алтарь нашей Свободы".)

Латвии той поры нужны были "Мученики" и "Невинная Кровь"...

Надо сказать, что не все из сильных мира сего покинули сие сборище. Наиболее образованные и дальновидные из латышей шкурой почуяли, что дело -нечисто. Некоторые из них вышли к толпе с просьбой -- немедленно разойтись.

Громче всех говорил пастор Стурдз -- муж родной тетки моего отца -Карлиса. (Жена Стурдза доводилась родной сестрой -- Вильме Уллманис и потомки его тоже звались в Риге "Турками".)

Если прочих толпа не признала, к словам пастора рьяные лютеране привыкли прислушиваться и... начали расходиться. Тут-то и прибыли две сотни казаков из Двинского гарнизона.

Они увидали толпу народа, человека, стоявшего перед ней, и говорившего что-то на птичьем для них языке, а обозленные люди что-то кричали в ответ. Тут один атаман (потом объясняли, что он был с пьяных глаз) поднял коня на дыбы и бросил его на священника. Тот, будучи пастором, лишь перекрестился в ответ и был срублен первым же взмахом...

Тут же раздался всеобщий крик, - люди бросились на казаков, те стали рубить... Это вошло в историю, как день "Рижской бойни".

Когда матушка узнала о том, что произошло у казарм, она схватила меня в охапку и побежала к отцу.

Она догадывалась, что казаки (такие же темные мужики, как и тот сброд, что болтался в тот миг у казарм) не смогут не "срубить пару пьяниц". Но то, что первым убьют родного дядю моего батюшки -- было для нее потрясением. (Вечером того дня она призналась отцу в том, что "бойня" была частично подстроена. Тогда батюшка сухо поцеловал ее и просто ответил:

– "Это неважно. Народ мой хотел повод для Мести всем русским. Мечта наша осуществилась. Теперь у нас есть моральное Право убить столько русских, сколько мы сможем. И ради этого -- большое тебе спасибо. Мой дядя тоже благодарил бы тебя. Главное в том, что -- русские пролили Первую Кровь!")

Так мой отец сказал ночью. Вечером же...

По общим рассказам Карл Уллманис был бледен, как полотно. Он стоял у большого стола, на котором женщины его дома уже принялись обмывать тело пастора Стурдза, и... Ничего.

Он стоял, будто спал наяву. К нему подходили прочие латыши и клялись в верности дому Уллманисов. Ибо в Лифляндии до сих пор в ходу обычаи Кровной Мести.

Латыши - разумный народ и такие вещи кончались полюбовными сделками, в самом прямом смысле этого слова. Убийца казнился своими же родичами и кто-нибудь из его родни брал в жены кого-то из родни им убитого. Крови тогда "перемешивались" и "успокаивались".

Если б убийца был русским, его вздернули б, чтоб "не сдавать своего" рижскому магистрату. Латыши б пошумели, но дело на том бы и кончилось. Но убийца оказался казаком.

Да не просто казаком, но атаманом из "низовых", а уроженцы Нижнего Дона всегда были "белой костью" в казацкой среде. Дело стряслось сразу за подавлением Пугачева на Волге и Яике. Добавить к сим рекам Дон, да Кубань -просто немыслимо...

Русские в своих предпочтениях решили держаться казаков. Теперь сторонники дома Уллманисов клялись моему отцу в том, что будут убивать казаков при первой возможности, когда бы и где бы их не увидели. А вместе с казаками и -- вообще русских, ибо обычному латышу сложно знать разницу.

Теперь встаньте на место матушки. Она -- рижская градоначальница и племянница Государыни, а тут собрались почти все "нацисты" и по очереди клянутся убивать русских без сна и отдыха. (Заговорщицы желали "небольшой потасовки" и думать не думали, что события примут столь мрачный и необратимый характер!)

Матушке нужно было как-то выкручиваться -- она обещала тетке, что не все мосты меж Россией и Ригой порушатся в одночасье. Так что она потом говорила, что в эти минуты действовала скорей по наитию.

Матушка сразу толкнула меня к моему отцу:

– "Вот твой родитель. Пусть он ведет тебя на мятеж против твоей родной бабушки!"

Говорят, отец сразу опомнился. Он чуть присел надо мной, обнял меня и тихо шепнул (но так, чтоб все кругом слышали):

– "Ты -- Бенкендорф. Не дело тебе соваться в Месть Уллманисов. Когда твоего прапрадеда против правил убил шведский король, русский царь принял прадеда твоего и обещал ему дружбу и помощь. Пока руки Романовых не запятнаны нашею Кровью, ты не смеешь идти против них без ущерба для Чести и Бенкендорфов, и Уллманисов.

Забери свою мать и уходи, пока не узнал того, о чем обязан сказать своей бабке -- Романовой".

Все зрители понимающе закивали, а отец поманил моего брата -- Яна Уллманиса со словами:

– "Встань рядом, маленький Уллманис, и повторяй... Пока я жив, убийцы моего деда умрут при встрече со мной".

Сегодня в Риге нет русских людей. Говорят, неизвестные сажают их на корабль и вывозят в Залив. Через недельку они всплывают уже в прусских водах, а Пруссия -- вне моей компетенции. Но это -- не важно.

Так уж повелось, что мои егеря были и остаются главной огневой мощью имперской армии. В то же самое время служба в гусарах -- позор для всякой уважающей себя русской семьи (причины я доложу). Регулярной армии всегда не хватало дворян в легкую кавалерию. Сей недостаток по сей день покрывают казаки.

Теперь вообразите себе, что имперские егеря при первом случае стреляют в спину казакам, а те в любую минуту готовы обрушить сабли на егерей. "День бойни" привел к разделенью имперских армий. На -- стремительную, но не способную к прорыву, а только к заваливанию врага горами своих трупов. И -невероятно мощную, умеющую взламывать "неприступные" рубежи, но... ужасно медлительную.