Чтение онлайн

Нет греха в том, что вы убили католика - вы не могли поступить иначе. Но грех ваш в том, что вы не предали тело еретика - земле, дабы душа его могла в урочный час предстать пред Господом нашим и покаяться во всех своих смертных грехах.

Как вам не стыдно?! Как вам не совестно?! Разве не читали вы Писания, где сказано, что долг каждого христианина - спасать душу заблудшую, а вы бросили труп на съедение диким зверям, "аки сами - звери дикие есмь". Пойдемте ж, ребятки, исполним наш долг".

Мы вышли на улицу и опять переправились через реку. Убитый нами мальчишка лежал все на том же месте и даже еще не начал разлагаться. Мы с ребятами взяли по лопате и стали копать могилу.

С ней пришлось попотеть. Я почему-то думал, что в Курляндии - сплошной чернозем и надеялся, что работа быстро пойдет, но не тут-то было. Нет, почва оказалась посуше, да и камней поменьше, чем на нашем болоте, но - не чернозем.

Когда мы здорово употели и поснимали рубахи, кто-то из взрослых сказал:

– "Может хватит, - дети ведь... Госпожа баронесса, мы согнали сюда всех окрестных католиков, они за пару минут управятся - ведь дети малые!"

А матушка, которая гарцевала вокруг нашей могилы на своей кобыле, привстала на стременах и осмотрела огромную толпу согнанных латышей католиков. Потом, прикрыв глаза рукой, она взглянула на ослепительное, жаркое солнце и сухо ответила:

– "Ничего, не маленькие. Смогли человека убить, пусть смогут и схоронить по-людски. Они же теперь - совсем взрослые", - и все разговоры сразу же смолкли.

Было очень жарко и пот заливал мне глаза. Да и чуть пониже пошел сплошной камень. Ясное дело - высокий берег Даугавы. Да и глина под ногами была покрепче нашей - у нас на такой глубине уже бы хлюпало. А тут берешь деревянную трамбовку, бросаешь на дно круглый голыш. Удар и голыш ушел в землю. Только круглая дырка осталась. Нет, хорошая земля в Курляндии - на нашем берегу эту дырку сразу бы глиной затянуло. Такое у нас болото.

Вот выкопали мы наконец могилку: ноги гудят, руки горят и крючьями сволокли в нее этого. На этот раз я его хорошо разглядел - совсем мальчишка. Правда, лица у него попросту не было, но по всему остальному - несомненный мальчишка. Ручки тоненькие, ножки щупленькие, а шейка такая, что я ее мог бы голыми руками сломать - настоящий дистрофик. И странное дело - думалось мне, что должна была у меня к этому мальчишке проснуться то ли ненависть, то ли жалость. Но ничего так и не было. Случайный парень. Случайно мы его убили. Не сказал бы он на латыни - остался бы жить...

Засыпали мы его быстрее, чем яму выкопали. А за то время, пока мы копались, прочие ребята сколотили простенький деревянный крест, а Ефрем достал киновари и нарисовал на могильном кресте простенький красный крестик - курляндский, католический.

Воткнули мы крест в могилу и хорошенько обложили вынутыми из ямы камнями и я сам вырезал на кресте: "Behut euch Gott" - "Храни вас Бог". Матушка, прочитав мою надпись, одобрительно кивнула головой и объявила со значением в голосе:

– "Господа католики, теперь вы можете вернуться к своим занятиям. И "Храни вас Бог!", коль с надписью что случится!"

Вечером я тихонечко постучал к маме на кухню. Была пятница, но она почему-то не позвала меня, чтоб читать новую книжку и варить нашу курочку. Из этого я заключил, что она -- сердится на меня.

Матушка сидела за кухонным столом рядом с Дашкой и делала вид, что не знает о моем появлении. Дашка же посмотрела на меня, наморщила носик и всем видом показала, - как она мною брезгует.

Я подошел к ним, встал перед матушкой и сестрой на колени и тихонько проблеял:

– "Я больше не буду! Простите меня, пожалуйста!"

Матушка оторвала свой взгляд от книжки и я никогда не забуду -- с какой болью она посмотрела вдруг на меня. Голос предал ее. Она минуту не могла ничего вымолвить, а потом даже не прошептала, а, скорей -- просипела:

– "Ты доволен собой, протестант?! Ты знаешь -- кого ты убил? Ты своего прадеда бил прикладом! Ты свою бабушку резал ножом... Ты ее -- именно ТЫ ее изнасиловал и замучил! Иди же к своим -- протестант! К таким же как ты -кальвинистам с пруссаками!"

Я обнял ее колени, я зарыдал, прижался к матушке всем моим телом и закричал:

– "Я больше не буду! Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! Я не подумал! Я люблю тебя, мамочка! Я так больше не буду..."

Матушка мгновение смотрела на меня с недоверием, а потом всплеснула руками, обняла меня, трясущегося от рыданий, и заплакала вместе со мной:

– "Я понимаю... Я все понимаю. Ты -- не можешь иначе. Ты ведь, правда, - не можешь иначе! Я все понимаю...

Они убивают твоих друзей. Если ты хочешь дружить с латышатами -- ты тоже должен убивать этих католиков... Но не таким же способом!

Святой Долг любого мужчины -- защищать Дом, Родину, любимых женщин. Убивать ради этого! Но не безоружного мальчика! И не прыгать потом на хладном трупе с пещерными воплями..!"

А я, обливаясь слезами, стоял перед матушкой на коленках и ревел еще пуще:

– "Я больше не буду, мамочка! Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ БУДУ!"

С того самого дня прошло уже больше полвека... Я убил много народу, но никто и никогда не посмеет обвинить меня в том, что я убил безоружного, или -- не-преступника. И еще, - с того самого дня я ни разу не глумился над трупами. Убил и -- убил. Не надо плясать над чужим телом. Это был -Человек.

К тому времени среди немцев пошли разговоры против жидов. Матушка, на всех углах говоря о своей "нелюбви к оккупантам", исправно платила налоги и сборы русской казне. В ту пору Империя дралась на два фронта: пока мы брали Измаил, да Очаков, шведы стали нам шилом в заднице и "рижский мятеж" был весьма кстати.

Матушкина родня в Берлине и Лондоне требовала от Швеции "оставить Ригу в покое" и так как шведы во всем зависели от британцев, "Латвию" объявили "нейтральной". Матушка немедля ввела Вермахт во все города побережья - до Нарвы и получилось, что шведы могли воевать с Империей только в предместьях Санкт-Петербурга. Такое сужение фронта было на руку русским и бабушка пальцем не шевельнула на все наши "Восстания".

Долго такие штуки не могли продолжаться и вскоре по Риге пошли разговоры, что "госпожа баронесса" на самом-то деле -- "жидовка, продавшая нас русским". Латвию же за глаза стали звать не иначе, как "Царством жидов".

Немцам все это не нравилось и многие из них стали все чаще поглядывать в уставы магдебуржского права, в коих черным по белому было прописано запрещение нашему племени занимать должности в магистратуре, и даже торговля.

Но матушка была необычайно популярна среди латышей. Она открыто жила с латышом и ее первенец был - от латыша. Все помнили, как латыши по матушкину призыву согнули в рог местных баронов и... Назвать ее "жидовкой" было небезопасно, но очень хотелось.