Чтение онлайн

Австрийцев (сколько бы их ни было) французы ни в грош не ставили, русские же мужики запомнились галлам по Альпийской кампании. Якобинцы выиграли, - вернее - уморили голодом и холодом нашу армию, но "суворовские орлы" якобинцам запомнились. От их сапогов остались добрые синяки на паре-другой лягушиных задниц!

Поэтому Бонапарт, получив известия о подходе Буксгевдена, отозвал все свободные части со всех фронтов и со всех ног бросился к Аустерлицу, успеть раздавить нашу армию до того, как русские медведи отоспятся, да наберут прежний вес на долгожданных харчах. Все это происходило в обстановке строжайшей секретности. Бонапарт даже запретил своим генералам огрызаться на провокации, - лишь бы русские не заподозрили, что на них сейчас катится самый цимес...

Тот же самый приход Буксгевдена оказал нам - медвежью услугу. Господа офицеры, получив жалованье, все - запили по-черному, и в армии начался форменный бардак. Нет, солдатам - выдали удвоенные рационы со шмотками и наши мужички тут же приободрились, а "генеральное сражение" стало делом решенным. Даже рядовые солдаты в один голос говорили о том, что Бонапарт столько раз обманывал нас, оставляя вместо себя слабенькие заслоны, что...

"Нам теперь щелкнуть мусью по носу и - до дому!"

Большие шапки росли в русской армии. Звались они - "французскими" треуголками - мягкими, с огромными лопушистыми полями. А кидать ими было одно заглядение.

Сражение началось как нельзя лучше. Мы с Дибичем и прочими офицерами нашего корпуса только сели пить чай, когда на западе все аж загрохотало от залпов. Мы вскочили было со своих мест, но тут к нам прилетел вестовой, который сообщил, что "лягушам уж знатно надрали задницу" и наша помощь не надобна. Ну, мы и сели допивать чай. Было досадно, что нас не дождались, но... Генералам виднее.

Дальше - больше, - к полудню в расположение нашего корпуса приехала толпа офицеров, кои думали, что здесь еще расположен штаб князя Толстого. Все они были здорово навеселе и с трудом держались на ногах. По их словам лягушатники отступали по всему фронту и особенные успехи отмечались в районе Праценских высот. Я был настолько потрясен видом пьяных посреди решительного сражения, что холодея всем сердцем, спросил их, откуда их-то несет нелегкая? Да еще - в таком виде?

На что мне был дан в своем роде уникальный ответ:

– "А мы офицеры объединенного штаба. Мы должны отмечать пункты продвижения Второй армии, а она ушла уже так далеко, что связь с ней два часа уже прервана. Вот нас и распустили!"

Не помню, что я сделал в ответ, но в итоге мы им не налили и даже выгнали в три шеи, объяснив, куда надо ехать, если хочется добраться до князя Толстого. Когда эти горе-штабисты уехали, я только молча посмотрел на Дибича. Не знаю, какой у меня самого был вид, но лицо Дибича было просто серым от ужаса. Он только поднял вверх руку, призывая к молчанию и мы добрых десять минут слушали, как зловеще бухают пушки, - там куда по словам гостей ушла несчастная армия. Вторая армия была почти сплошь - пехотной и у нее не могло быть - столько пушек. Боюсь, не надо пояснять, что означают звуки пушечной канонады на полосе наступления пехотных каре...

Буксгевдена смешивали с дерьмом, а в нашем штабе пили водку, уверенные, что он сейчас собирает французских орлов!

Я, помнится, только и смог, что спросил у Дибича:

– "Что думаешь?"

А Ваня, хрипло, как чрез слой корпии, пробормотал:

– "Плохо дело. Если уже утеряно управление... Интересно, почему они не помогут ему кавалерией?" - а я устало махнул рукою в ответ:

– "Он - немец и русским конникам не указ. Вот когда его укокают и французские штыки будут видны из штабных квартир, тогда и бросят кавалерию на каре, чтобы хоть как-то их задержать".

Дибич, вдруг задрожав всем телом, шагнул ко мне, и схватив меня за грудки, прохрипел:

– "Кавалерию - на каре? Да ты что?! Да как они смеют?!"

Я пожал плечами в ответ и, указывая на дальние громы, ответил:

– "Ну так они уже послали пехоту на пушки! Теперь им осталось бросить кавалерию на каре. А в конце, когда у них останутся только пушки, ими они прикроют отход от сабель противника. Сие - Русь!"

Дибич страшно выматерился, но со всех ног понесся поднимать пехоту, а я пошел готовить кавалеристов. На другой день Дибич признался мне, что не поверил ни одному моему слову и чуть ли в обморок не упал, когда узнал, что и вправду - полки Буксгевдена угодили под прямую наводку французов, зато когда они все полегли, туда прискакал цвет русской кавалергардии, коий не придумал ничего лучшего, чем кинуться на каре "Гвардии" самого Бонапарта!

И что характерно, - когда мы остались без пехотных и кавалерийских резервов, сам Государь приказал отступать, а отступление прикрывали тихоходные пушки против мамлюков Мюрата и от них никого не осталось. Я уже рассказывал, как пытался найти среди отступающих хоть одного живого офицера из смоленского гарнизона. А Бонапарт из их пушек отлил колонну - Вандомскую.

Но нет худа, твою мать, без добра, - господин Аустерлиц раз и навсегда отучил нашу армию от раздолбайства и бонвиванства. Это на моей памяти единственный раз, когда кавалерия лезла голой пяткою на каре, иль артиллерия прикрывала отход. (Правда под пушки пехота еще угодила - при Фридлянде. В последний раз.)

Было уже под вечер, когда в наше расположение прискакал окровавленный гонец с безумным взором и прохрипел:

– "Князь Толстой просит прикрыть отход!" - и помер.

Я в первый момент растерялся, а в другой - испугался, но тут Дибич, тряся меня за грудки, заорал мне прямо в ухо:

– "Поднимай полк и пока темно - разведку боем! Мне надо знать, - что именно на меня ползет! Давай, Саша, давай - сейчас начинается!"

Я опомнился и приказал выводить лошадей. Мой отряд состоял из тридцати латышей, обученных в конно-егерском полку, прочие же были грузинами и армянами, а у горцев это в крови, так что полк мой вылетел, - только ветер в ушах.

Горячие горцы забыли и слушать меня, а мы с моими ливонцами... Я только обнял шею лошади и молился, чтоб она не занесла меня к мамелюкам. В такой тьме, я был слеп, как щенок. Новорожденный. К счастию, снег немножко давал подобие света, так что я хотя б видел тени и лица...

Добрались мы до места и первым же делом чуток удивили какой-то французский отряд. Лягушатники думать не думали, что на этом, совершенно разбитом ими фланге еще бродит целая тысяча сабель!

Они от ужаса просто разбежались в кусты и дали нам изрубить в капусту с десяток пушек, которые не давали нашей пехоте выйти из окружения. Вы не поверите, - какие жуткие сцены разыгрывались на сей ночной, зимней дороге. Здоровые, израненные мужики бежали пробитую нами дыру, обливаясь горючими слезами и все благодарили Господа за то, что он в последнюю миг сжалился, послав мой жалкий отряд на подмогу.

Когда прошли более-менее целые, да здоровые, струйкой потянулись ходячие раненые, потом телеги с лежачими, потом чокнутые, потом... черт с котом, а на нас выкатились арабские мамлюки Мюрада.

Я до сих пор не помню всех подробностей этой ночи. Лишь какие-то сполохи от взблескивающих в кромешной тьме сабель, да багряные вспышки вражьих пушек, бьющих через наши головы по бегущим русским частям.

Потом выяснилось, что нам чудовищно повезло. Французы не привыкли к желто-оливковым цветам ионической армии, принимая их в темноте за светло-серые цвета мамелюков, тем более что мои грузины с армянами были сходны с арабами и египтянами, да и переговаривались в темноте на птичьем для врага языке.

Мы без помех пробирались к французским пушкам и резали якобинцев от уха до уха, а те не знали, что думать. Только возле полуночи, когда мы уже кокнули свыше полусотни французских расчетов, до их штаба дошло, что на направлении их главного удара творится какой-то бардак и они срочно вывели мамелюков из рубки, приказав всем стрелять в черноволосых, да кудрявых кавалеристов - без лишних слов. Но дело сделалось, - французская артиллерия пришла в расстройство и остатки отрезанной группы стали откатываться по вскрытой нами дороге к Пруссии - на восток.