Чтение онлайн

— Я не могу отнять у вас Славы, иль Имени. Но обещаю, что сделаю все от меня зависящее, чтоб страдания прекратились. Даю Вам Честное Слово!

Старик сразу пришел в себя, глаза его на минуту закрылись, а потом он вдруг улыбнулся, схватился за грудь и с изумлением пробормотал:

— Сердце… Сердце мне прихватило. Спасибо. Мне теперь вечность служить вашему прадеду, а потом, конечно, и вам, когда вы смените его — там. Внизу. Но… Сердце чуток прихватило. Всю жизнь не болело и вот — на тебе… Стало быть — в тебе и вправду есть Сила.

Он резко тут повернулся и пошел от меня. Затем, через полчаса он вернулся и подарил мне красочное издание «Фауста», в коем сам написал: «От глупого старого Фауста — правнуку Мефистофеля».

Вскоре в Россию пришло известие, что восьмидесятилетний Гете неожиданно расхворался и умер. На смертном одре он молол всякую чушь про меня и моего прадеда и давал странные предсказания.

Вроде того, что прусский Абвер и мое Третье Управление — вещи не от мира сего, а потому — бессмертны. И еще он говорил, что Господь — малый юнец в сравненьи с «тем самым», ибо Господь не спас его душу, а посланец «того самого» в один миг дал ему обрести мир.

Поэтому-то у Мефистофеля лик моего прадеда.

Я стал рассказывать про барона Мюнхгаузена и немного отвлекся. Матушка привила нам с Доротеей особую любовь к чтению.

Я научился читать года в три. Однажды моя глупая бонна застала меня за вырезыванием буквиц из матушкиных газет. Меня сразу же наказали, — в таком возрасте ножницы — не игрушка. Когда же пришла домой (из лаборатории) матушка, она сразу спросила — зачем я вырезывал буквицы. Ей отвечали:

— Он из них пытался выложить слово.

Матушка изумилась, немного обрадовалась и — не поверила. Мне вернули все мои буквицы и просили выложить из них что-нибудь. Первым словом, получившимся у меня, было: «Mutti».

Матушка, увидав это, обняла меня, расплакалась и задушила в объятиях. Еще немножечко всхлипывая и утирая нос кружевными платочками, она попросила написать еще что-нибудь. И я написал: «Dotti». (Моей сестре Дашке был ровно годик и я играл с ней, как с живою игрушкой, — взрослые понимали, что в моем возрасте без друзей — совсем туго.) Третьим же словом, выложенным мной в этот вечер, было имя отца: «Karlis».

Я любил Карлиса и знал, что он меня тоже любит, поэтому имя «Карлис» на всю жизнь заменило мне слово «фатер». Когда я мог писать «Vatti», я уже так не любил дядю, что…

Говорят, в первый раз я заступился за матушку, когда мне было три годика. Кристофер замахнулся на мою маму рукой и я, закрывая собой мою матушку, бросился на него с кинжалом. Детским кинжалом. Для разрезанья бумаги. Кристофер шлепнул меня легонечко по лицу и я полетел от него на десять метров с диким ревом и воем.

Прежде чем я встал, утер мои слезы и бросился во вторую атаку, дверь отворилась и на шум пришел Карлис. Говорят, он был бледен, как смерть, тяжко дышал и с него градом катил пот, — он за пару минут пробежал много лестниц на мой крик. Рука его была на эфесе шпаги и пальцы побелели настолько…

Рассказывают, что братья, как два петуха, долго кружились по комнате, но шпаги так и не вытащили. Затем дядя мой выругался, обозвал Карлиса «мужиком», «рабом» и «альфонсом», а потом вышел из комнаты. Отец мой тогда успокоился, утер пот со лба, наклонился ко мне и строго сказал:

— Защищаешь женщину? Молодец! Но не смей больше плакать. Барон может плакать только от своей радости, иль чужой боли. Обещаешь?

И я отвечал ему:

— Обещаю!

Случай сей стерся из моей памяти, но по сей день всех поражает насколько я легко плачу над чужим горем, не пролив и слезинки от всех моих ран и болячек…

Дядя назвал брата своего по-нехорошему, а дело вовсе не так. По сей день в Риге судят, да рядят — кто на самом-то деле правил Лифляндией все эти годы.

Матушка моя проявила себя прекрасной градоначальницей, но никто не может объять необъятного. С известного времени бабушка стала больше интересоваться успехами в Дерпте и матушке пришлось с головой углубиться в науку. Всю же рутину, все управление Ригой и в какой-то мере — Лифляндией, она переложила на Карла Уллманиса.

Не женское дело — управлять Государством. У бабушки для того завелись фавориты, матушка обошлась моим батюшкой. Он получил от нее все полномочия, за вычетом политических, военных аспектов, Дерпта и Биржи. Все остальное — до гибели моего отца в 1812 году лежало на его широких, мужицких плечах.

Все немецкие посты в магистрате отошли к Бенкендорфам, а латышские к Уллманисам (отец мой, хоть и слыл в Риге Турком, страшно любил всех кузенов и родственников). Нрава он был сурового. К его услугам были все воры с пиратами «доброй Риги», так что никто и не думал перечить.

Если угодно, — в Риге мир уголовный вдруг сросся с самим государством и все от этого только выиграли.

Однажды я был на заседании магистрата, наслушался там речей наших родственников и, придя домой, повторил то, что услышал. Моя старая бонна хлопнулась в обморок, а пестуны всыпали мне горячих.

«Чтоб не бакланил на блатной музыке». Перевод на русский не слишком удачен, но именно так сказал мне отец, наблюдая за сей экзекуцией. А что вы хотели от потомственного пирата — разбойника?

Мечтой моего отца было — дети его не шагнут на кривую дорожку, получат хорошее образование: я стану Лифляндским правителем, Доротея — чьей-нибудь королевой, а Озоль — наследует ювелирное дело Уллманисов. Волки часто растят из детей примерных овечек, а когда Природа берет свое — это разбивает им сердце…

Впрочем, весьма ненадолго. Увидав себя в своем семени, отец наш быстро утешился и с известной поры гордился нашими самыми кровавыми подвигами. Но об этом чуть позже.

Иные спрашивают, — что ж для науки сделала моя матушка? Верный ответ — ничего. Иной, не менее верный — без нее не было б русской военной науки. Не суворовской «Науки побеждать», но — той самой науки, создавшей унитарный патрон, «вечный» капсюль с гремучею ртутью, знаменитую на весь мир — винтовку, оптические прицелы — «Blau Optik», победившие хроматическую аберрацию, призматические бинокли с призмами из каменной соли, «греческий огонь» древних, или — напалм для брандскугелей… Все это и первенство России в кристаллографии, термо- и газодинамике, теории травлений и металловедении, а также химии органической, коллоидной и физической — не было бы возможно без моей матушки.

В то же время я не могу назвать ее — чистым ученым. В русском языке слово «Наука» не имеет той самой двусмысленности, присущей ему в языках германских. Английское «Intelligence» означает не только «Ум», но и «Разведку». Немецкое «Wissenschaft» — лишь частный случай гораздо более общего «Wissencraft», включающего в себя помимо науки, — колдовство, астрологию, шпионаж и заплечных дел мастерство. В русском сему просто нет соответствия, а перевод мог бы быть — «получение сведений». Вот именно этим и занялась моя матушка.