Чтение онлайн

Мы улеглись на шинели и укрылись двумя одеялами.

– Так и живешь с этими подонками? – спросил в темноте Полковник; голос у него был совсем усталый.

– А как еще-то? Мы ведь бригада…

– Бросьте вы, – попросил Жан. – Хватит вам.

В соседней палатке ругались, в следующей – пели тоскливое, и где-то кричали: взгрустнем!

– Отбой, дивизион! – кричал старшина Иошин.

– Славка, – кричали ему, – мы тебе вынесем порицание!

Потом все утихло в лагере, и стало слышно, как далеко на директрисе ревут танковые моторы.

– До чего же надоело все, – пробормотал Полковник.

– А фильм-то! – вспомнил Жан и засмеялся. – Повеселили сами себя.

Танки ревели всю ночь. Звезды просвечивали в дырявую палатку, и ныли комары; потом и они уснули. Полковник и Жан с двух сторон прижимались ко мне, и то один, то другой натягивал на меня сползавшие одеяла. Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить их. На рассвете они ушли.

Человек всегда ищет близких себе по духу, всегда так или иначе координирует свое сцепление с окружающими. Наш социальный опыт большею частью ограничен тем, что мы, так сказать, варимся в собственном соку, общаемся с людьми «своего круга».

В детстве, во дворе, нас объединяла обстановка, в которой мы росли. В школе мы были с одной улицы, из одного района. В институте, на производстве – общность выбранной профессии, а значит – в очень большой степени – и общность интересов, взглядов, целей. Постоянно имея дело лишь с себе подобными – что мы знаем о человечестве? И только в армии попадаешь в чисто формальный коллектив, в «случайную выборку» молодых людей, у которых нет ничего общего, кроме возраста. Но мне и тут повезло: поскольку мой призыв (43-го года рождения) был «неурожайный», гребли всех подчистую, включая и тех, кому удалось в свое время отсидеться; со мной служили люди на два, на три, на пять лет меня старше – разница для того возраста огромная!

Кого только не было в Тамбове – от неудавшихся студентов, вроде меня, до уголовника Журавлева. Какое разнообразие лиц, выходок, словечек, судеб! Тут и Сашка Платицын, с 14 лет работавший на стройках, и неугомонный шпана Генка Черкасов (Снегурочка), и токарь с «Фрезера» Володька Родионов (Брат Елдырин), отказавшийся выплачивать комсомольские взносы, «потому что, – как он объяснил, – надоело кормить дармоедов», и вор Дели, загнавший однажды в Периксе постельное белье всего дивизиона, и бывший суворовец Романченко, и будущий художник Иванчин, и диссидент Воробьев, и выгнанный из ментов Эдик Трегубкин, и забулдыга Рябов, на все руки мастер, со своим дружком колхозником Ванькой Андреяхиным, и ленивый узбек Умаров, и темный авантюрист Гордиенко, и школьный учитель Леша Панов (теперь, говорят, спившийся), и мало ли кто еще…

Что нас связывало между собой? У каждого за спиной – своя среда, свои взгляды и понятия, своя линия поведения. И тем не менее, оказавшись в экстремальных условиях, мы быстро сплотились в единое целое, буйное, жизнерадостное, неукротимое, состоявшее из еще более тесных компаний и содружеств; ужесточенной социальной структуре тут же была противопоставлена спонтанная коммунитас (термин В. Тэрнера). Тут важно – кто задает тон. Каждое проявление эгоизма, подлости, ссученности внутри товарищества пресекалось самым суровым образом. Но и каждое посягательство со стороны получало молниеносный жестокий отпор; спуску, так сказать, никому не давали.

…В один из первых дней шли строем мимо казармы ракетчиков, а те, высунувшись из окон, принялись издеваться над нами: «Салаги!..» Это повторялось при каждом нашем прохождении; надоело; да и юные души, смятые начальным этапом армейской жизни, жаждали самоутверждения. И кто-то из наших рослых правофланговых – кажется, Алик Турмасов – раздумчиво произнес в пространство:

– А не пора ли дать им пизды?

– Пора! – с готовностью откликнулись голоса.

И тут же разбойничий свист разнесся над колонной! Как по команде, весь строй – обе батареи, 120 человек – повернулся и, не слушая старшинских окриков, с матерным ревом полез, выдавливая рамы, в окна к ракетчикам. Ошеломленные внезапностью дружного штурма, те пытались защищаться, швыряя в нас табуретки, но мы усилили натиск – самые страшные вперед! – и сошлись с противником врукопашную. С грохотом разлетались тяжелые двухъярусные койки, навзничь валились тумбочки, сыпалось битое стекло… Со второго этажа к противнику подоспело подкрепление, но мы погнали и этих, преследовали их по лестнице и продолжили побоище на втором этаже. Потом повыпрыгивали из окон разгромленной казармы, быстро построились и, как ни в чем не бывало, двинулись дальше, с места загорланив «Э-э-эгей, комроты, даешь пулеметы!..»

Больше никто нас не задевал. Нас просто боялись. Групповые и одиночные побеги в самоволку, молодецкие подвиги в городском парке, в Периксе, в окрестных лесах, вечно переполненная гауптвахта, – мы стали бедствием дивизии, командование ничего не могло поделать с нами. И прозвище нам дали: Дикий дивизион. (Но, между прочим, когда доходило до дела, мы во всем были первыми: и в парадном прохождении с песней, и в межполковых футбольных матчах – чего стоил один Аркаша Мацнев с его знаменитыми «пшеничными» усами, выходивший на поле в борцовском трико! – и в развертывании батарей на огневой позиции.)

Народ подобрался боевой, насмешливый, артистичный. За словом, как говорится, в карман не лезли. Грубовато-хлесткие шуточки Моргунова, Мацнева, Журавлева, Снегурочки, Виноградова, Усова, Тольки Майорова завершались поверху беспощадным, режущим остроумием наших интеллектуалов – Волоховского, Монеса, Медового. Я до сих пор не могу вспомнить без смеха ночные заседания «клуба онанистов» под председательством Снегурочки, когда слышались с коек такие перлы забубенного фольклора, что вся казарма стонала от восторга; куда там Репину с его «Запорожцами»! Или бесконечную устную повесть, которую мы тискали скопом в свободные минуты, – о похождениях американского разведчика, охотящегося за секретами нашей 122-миллиметровой пушки-гаубицы образца 1938 года, – уморительную пародию на штампы советского «шпионского» чтива, в которой то и дело преломлялись происходящие в дивизионе события и все мы, включая наших командиров, поочередно выступали в качестве придурковатых и находчивых персонажей. Или тот балаган, в который превращались политзанятия и комсомольские собрания, благодаря какой-нибудь залепухе – напористо-идиотскому, вовремя и некстати заданному вопросу, например: «Когда значки дадите?» (Дивизия была гвардейской, и мы изводили начальство, требуя себе гвардейские значки, которые были нам нужны, конечно, не больше, чем зайцу стоп-сигнал.)

Или вот еще. Заявился к нам как-то майор из мотострелкового полка проводить занятия по оружию массового поражения. Начал с повествования о строении атома и о неведомой ему самому энергии атомного ядра; чувствовалось, что за пределы школьной физики он не скоро выберется. Мы погрузились в летаргию. Но что-то в скучливой речи настораживало. Стряхнув сонную одурь, Додик Медовой поднял голову:

– Позвольте вопрос. А между ядром и электронами – что?

– Как что? – удивился майор. – Воздух!

Интеллектуалы заржали. Глядя на них, публика оживилась, посыпались вопросы, один другого глупее.

– Да вы что же думаете, – горячился майор, – атомная бомба, по-вашему, величиной с дом, что ли?

– А как же!

– Она маленькая совсем…

В восторге от такой простоты, мы принялись азартно майора раскручивать. Убедившись, что перед ним полные олухи, и желая наверное нас поразить, он неосторожно упомянул о том, как побывал недавно в Москве… Мы так и взвились.

– Да ну! – ахнули. – В самой Москве! В столице нашей Родины! И метро видели? И в мавзолей ходили?

Снисходя к нашей серости, он подробно поведал и о метро, и о мавзолее…

– Ну надо же! – веселились (и наседали) мы. – Вот бы куда попасть! А правда, говорят, что в Москве дома даже в три этажа есть?

– Какое в три – в десять! И больше!

– Да вы что!!! Быть не может. Врете вы всё…

Конечно, это было безжалостно. Но ведь и нас не шибко жалели… Занятие было сорвано. Впрочем, майор оказался стойким пациентом. На следующее занятие он явился злой, как черт (очевидно, ему объяснили, с кем он имеет дело).