Чтение онлайн

В этом месте отец Петрович пробормотал что-то вроде того, что "Господь укажет путь" и ретировался. Но, ретировавшись, он попал в цепкие руки Сердюка.

Сердюк был не художник, а официальное лицо. И отказаться от его приглашения потрапезовать было невозможно.

После первой рюмки Сердюк принялся радеть о вечном.

– Храм-то строиться должон.

– Ну да, - кивнул отец Петрович.

– Ты тово-этово, водочку-то наливай, - посетовал Сердюк.

– Я не пью.
– отец Петрович принял неожиданное, но показавшееся ему в то момент самым верным решение

– Ну ладно. Твоей совести дело. Христос-то, я знаю, водкой не брезговал. Ты здесь с людьми не подружишься без водки-то. Ну и к храму, и его постройке...

Если бы отцу Петровичу было семнадцать лет, и он был бы плодом непорочного зачатия богатой дамочки-интеллигентки из Санкт-Петербурга и не менее богатого модного философа из Амстердама, он, может быть, и поверил бы, что Сердюк вот так, от доброты душевной, посчитал, сколько надо кубов на создание храма отборного кедра, дуба и ясеня. А так - бес сомнения вкрался в его душу. И ещё более укрепился оный бес, когда Сердюк положил перед ним уже подготовленный документ на вырубку значительного участка леса, с указаниями кварталов, просек, и кубатуры изъятия.

– Вопчем, будешь обратно ехать - загляни в лесничество, - пододвинул Сердюк бумагу ближе к священнику.
– Дай ему на подпись, а мы-то уж тебе стройматерьялов заготовим.

После отъезда отца Петровича из Жёлтого Яра, обитатели посёлка заметили странные изменения в поведении нескольких его жителей. Во-первых, национальный удэгейский художник Данило Сенкай начал демонстративно пренебрегать сельчанами и делать в частных разговорах недвусмысленные намёки на невероятные изменения, которые, в ближайшее время, случатся с ним лично, Данилой Сенкаем, его врагами и приятелями, а также с посёлком Жёлтый Яр в целом. Каждое утро он приходил на почту и старательно расспрашивал обо всех приходящих в посёлок письмах, особенно же упирая на конверты из Московской Патриархии.

Конверты из Московской Патриархии всё не приходили и не приходили, и Данило Сенкай всё мрачнел и мрачнел.

Помрачнел и председатель поссовета Сердюк. Ему-то как раз письмо пришло - и не из Московской Патриархии, а из районного центра. В письме этиом было сказано, что тендер на строительство храма в посёлке Жёлтый Яр выигран районным предприятием "Гонобобель", которое и приступит с наступлением лета к его возведению на определённом для оного храма участке.

Стройная калькуляция на 1400 кубов кедра и дуба, судя по всему, сгинула в недрах дальневосточной епархии.

Подумал-подумал Сердюк и пригласил "на пожрать" народного удэгейского художника.

– Много он там тебе наобещал?

Художника прорвало.

Отец Петрович обещал ему личную галерею во Владивостоке, заказ на роспись желтоярского кафедрального собора и Храма Христа Спасителя, командировку на Афон, в Рим и долговременную учёбу в Израиле. А вместо того...

– Так.
– прервал поток откровений Сердюк.
– А что он видал у тебя в галерее? Вот тут?

Совэны...

– Вопчем так, - резюмировал Сердюк.
– Из-за тебя нам круто денег обломилось. Из-за чертей твоих, конкретно.

– Это не черти, - возмутился Сенкай.
– Совэн, народный удэгейский дух.

– Не знаю, дух он там тебе или йух, но из-за этих чертей мы здесь работу потеряли.

И обе ветви власти, административная и духовная, насупленные, расстались.

А ещё через неделю по посёлку потихоньку пополз слух. Судя по всему, добрые удэгейские духи, которых в неимоверных количествах производил Данило Сенкай в своей мастерской, наконец встрепенулись и обуяли своего творца. Совсем пропитые и опустившиеся сельчане решили, что произошло обычное удэгейское чудо. Случись здесь образованный иронический наблюдатель, не чуждый гегельянства и чудес диалектики, то он решил бы, что произошёл столь любимый диалектиками скачок перехода количество в качество.

Дело в том, что Данило Сенкай объявил, что он - шаман.

И, в отличие от Семёна Куляндзиги, который только исступлённо молчал и курил одну за другой самокрутки с коноплёй, в своём шаманстве он развил самую бурную деятельность. В качестве первого шага он собрал сход в том же актовом зале всё той же школы и объявил о переходе всего села в веру предков. В связи с тем, что по дороге на сход жители села проходили через столовую с накрытыми за счёт поселковой администрации столами, на которых красовались горячительные напитки, этот сход был значительно веселее православного.

– Ну, начит, так, - снова сурово вещал с кафедры Сердюк.
– Все помнят - проезжал здесь служитель русского культа. Все помнят - сказал, что отымеет всех наших баб, и заклеймил сатанистами! А уехамши, натравил на посёлок всю свою окаянную свору. После чего нам не подписали билет на санитарные рубки, и будем мы теперь лапы сосать.

Атмосфера в зале, которую до того составляли глумливые хихиканья пьяных тёток, вслух рассуждавших, как их будет иметь поп мгновенно взорвалась.

Сельчане, не имевшие никого другого источника дохода, кроме рубки леса и браконьерской пушнины и мяса, повскакивали с мест, принялись беспорядочно орать. Кто-то предлагал написать письмо Путину, кто-то утверждал, что надо обратиться в ООН, кто-то говорил, что надо немедленно выпить.

И в тот момент, когда вой и вопли достигли максимума, в дверях зала раздалось бормотание и гудение.

После чего в школу вошёл человек, весь одетый в какую-то длинную, до пят, хламиду, увешанную вырезанными из кости и консервных банок фитюльками, в которых поклонник абстрактного искусства мог бы с некоторой вероятностью угадать неких рыб, птиц и зверей. В руках этот Некто держал огромный, затянутый коровьим пузырём обруч от бочки, по которому водил пальцем, издавая мерзкие звуки. Лицо его было закрыто фанерной маской, с проковыренными неровными движениями стамески глазами и ртом. Люди поискушённее желтоярцев в искусстве, наверняка нашли бы в этом объединяющие черты с заострёнными чурочками, которые во множестве украшали один дом в посёлке. Оказавшись в помещении, Некто заголосил, подпрыгнул и пару раз стукнул в импровизированный бубен.

Уж на что общественность Жёлтого Яра была привычной ко всяким происшествиям. Но тут она оторопела.

– Елдануться можно, - выразил общее отношение к происходящему Павел Килоу.

И всё затихло.

Удовлетворённый эффектом Некто снял маску и явил публике сосредоточенное лицо Данилы Сенкая.

– Люди!
– произнёс он с надрывом, в котором чувствовалась горечь за всё перенесённое унижение. За непредоставленную картинную галерею, неприглашение на роспись Храма Христа Спасителя, за непризнание духовным лидером нации. За непроданные совэны, в конце концов.

– Люди! Мы ж не просто какие жыды или французы! Мы люди тайги, дети природы! И тайга не оставила нас! Вот уже два месяца духи тайги посещают меня! Их встревожило появление русского бога и они явились мне во множестве! Неужели люди тайги изменят вере своих предков и уйдут молиться бородатому еврею, которого повесили его же соотечественники?

И снова мерзко завыл и загрохотал по коровьему желудку.

– Вопчем, обчество может на грудь принять! Администрация башляет! Что мы, хуже тигрятников?
– завопил Сердюк, пытаясь перекричать поднявшийся бедлам и указуя пестом в сторону накрытых столов в коридоре.