Чтение онлайн

Как бы тебя там не подстрелили?

Нет, мама! Ну чем я перед солдатами виноватая? Пройду. — Она ухватилась за одно это слово и без конца упрямо твердила: — Пройду.

Агафья Степановна собрала ей полную корзину, сложила все, что было наготовлено на святочную неделю. Сказала:

Ступай, а я по соседкам похожу — как они думают?

Пуховая шаль и тяжелая корзина на руке Веру быстро согрели. И оттого стало ей сразу как-то спокойнее, веселее. Она ощущала, как пар от дыхания нежными пушинками садится ей на ресницы, и нарочно не смахивала иней. Это очень красиво — иней на черных ресницах. Она не думала ни о какой опасности. Какая может быть опасность, когда так хорошо, тепло под шалью — щеки ну просто пылают, — из корзины вкусно пахнет пирогами с черемухой и в груди словно кто-то поет: «Ты красивая, ты молодая! И дружка своего ты сейчас увидишь!»

Вера вприскочку перебежала через широкую сеть запасных путей, с которых почему-то убраны были теперь все вагоны, и направилась прямо к депо — здесь короче можно пройти в мастерские. Она знает такой проход: мимо кондукторской «брехаловки», потом за угол депо — там сразу и забор мастерских. А в заборе выломаны две доски. Раз — и уже во дворе. Корпус главного цеха в этом конце двора близенько от забора. Вон его окна! Отсюда, с главных путей, прямо рукой подать до них. Да ведь по воздуху не перелетишь через забор, в окна эти не впорхнешь, как птичка. А тут, на путях, стоит оцепление…

Закуржавевший, скрюченный морозом бородатый солдат наклонил штык ей навстречу.

Куды? Нет проходу.

Да я ведь поесть… отцу несу, — просительно сказала Вера, не сводя глаз с плоско заточенного острия. Неужели таким вот мерзлым железом этот солдат может ткнуть ее в сердце?

Солдат лязгнул затвором винтовки.

Уходи, говорят! Этот может.

Но Вера не пошла назад, а побрела вдоль цепи. Только как-то сразу пропала у нее прежняя резвость в ногах. Она миновала четырех линейных и нырнула в промежуток между пятым и шестым. И сразу с двух направлений в нее нацелились штыки:

Назад!

И опять она не повернула назад, а пошла дальше. Пропустила еще пять или шесть человек. Но все равно получилось то же, так же наклонились штыки и так же рыкнул на нее простуженный бас:

Куды?

Вера подумала: эти видели, как ее прогоняли другие. Оцепление загибается за угол. Тем, из-за забора, не было видно. Она пошла быстрее, наполнившись новой надеждой. Повернула за угол, вломилась в сугроб и начерпала за голенища валенок снегу. Линейный солдат сказал ей с упреком:

Чего тебя в эку беду понесло?

Стоит, улыбается в заиндевелые усы. Этот, наверно, пропустит. Только — куда? Здесь, как и везде, высокий и плотный забор с колючей проволокой поверху. Ей не перелезть. И Вера, проваливаясь в сугробы, пошла дальше, за следующий поворот.

Тут, против открытого пустыря, заставленного красными от ржавчины, старыми, поломанными паровозами, заваленного скатами негодных колес и всяким другим железным хламом, солдаты были расставлены реже. Если бы даже пройти сквозь их оцепление и потом мимо этих паровозов — там опять-таки стоит забор, и самый высокий.' Но Вера все же попросилась у ближнего к ней солдата:

Дяденька, дозвольте пройти, хлеб отнести отцу. Солдат отмахнулся:

Иди, иди, проваливай отсюда.

Вера снова пошла вдоль цепи — и с тем же успехом: словно от ветра, навстречу ей один за другим наклонялись штыки. Корзина теперь больно резала руку, ныли колен

ки — Вере все время приходилось месить ногами снежную целину.

Уже как-то совсем на одно лицо стали казаться солдаты, и Вера больше не выбирала, а подходила к каждому подряд:

Дяденька, пропустите…

Длиннее ей не удавалось сказать — ее прогоняли, грозя кулаками, прикладами. И все же она шла опять, упрямо теша себя мыслью: кто-нибудь да пропустит. Просилась, не думая вовсе о том, что если бы сквозь цепь ее и пропустили, так все равно через забор ей нигде не перелезть.

Она удивилась, увидя знакомый ей проход возле депо. Вот снятый с колес вагон четвертого класса — кондукторская «брехаловка». Стало быть, она завершила уже полный круг! И без пользы. Ну да, вот и этот бородатый солдат, который первый заорал на нее: «Куды?» Морозом его совсем свело в крючок, винтовка побелела, будто известкой намазана. Сам колотится, точно в лихорадке, но ядовито щерит зубы: тоже узнал ее. И вдруг Вера, сама не понимая как, переступила запрещенную линию и пошла напрямую к депо, мимо «брехаловки». Бородатый в спину ей выкрикнул:

Куды? Стой! Назад! — и, как тогда, лязгнул затвором.

У Веры колючим страхом стянуло плечи, и показалось, что это прошла пуля между лопатками. И все-таки она не могла, не хотела остановиться. Видела, как попеременно мелькают носки ее подшитых валенок, видела, что депо и прокопченный закоулок между ним и «брехаловкой» приближаются ей навстречу. И слышала, как в два хрипатых голоса ей вслед несется бесстыдная брань и щелкают затворы уже нескольких винтовок. Но выстрелов Вера почему-то не слышала. Ей мерещилось: солдаты еще ловят на мушку… И горькая слюна наполняла рот. Вера боялась оглянуться, увидеть тот короткий, острый огонь, который осенью страшно блеснул в глаза ей, а скосил крестного…

На самом же деле солдаты в нее даже и не целились — стрелять приказа им пока еще Не было.

Она поняла, что действительно осталась жива, только тогда, когда вбежала в засыпанный паровозной гарью узкий проход между депо и забором двора мастерских, когда нырнула в знакомый ей пролом в заборе и ее осадил новый окрик: «Стой!» Но это были свои… Тут же узнали. Один из дружинников, охранявших проход, в сердцах даже сплюнул:

Верка! А ты зачем сюда?

Надо!

Никто не мог сказать Вере точно, где находятся отец и Савва. Она заглядывала то в один цех, то в другой. В них было полутемно, а тусклый свет зимнего дня едва пробивался сквозь запыленные окна — Зубицкий приказал перерезать провода электрической станции. Народу везде толпилось много. Солдаты, рабочие. Были и женщины — жены рабочих. Они все вместе у входов, у окон громоздили баррикады из железа и дерева.

Вера вышла снова во двор. Огляделась. Людей много. Тоже строят баррикады — и у проходной, и у вспомогательных цехов. Она подошла к дружинникам, разламывавшим товарный вагон, узнала среди них слесаря Семена, «дядю, достань воробушка», и стала расспрашивать, не видел ли он Савву. Тоже нет. Тогда она спросила еще:

Здесь-то зачем строите баррикады? Семен ответил:

А это, девушка, наперво, чтобы и во двор не дать им войти, коли вздумают. Видишь, заборы какие надежные? А выломать в них доски и ворваться во двор все-таки можно. Тогда зажмут нас еще крепче в каменных-то стенах. Так вот, чтобы они ломать заборы не вздумали и весь двор был бы наш, мы и тут кой-где ставим свои укрепления. С этих двух сторон, — Семен показал на проходную и потом к пустырю, где за забором стояли старые, ржавые паровозы, — с этих сторон двор-то эвон какой широкий, поле целое. Из окон главного цеха его никак не оборонишь. Надо, стало быть, и здесь нам на всякий случай иметь защиту. Смекаешь теперь?

Ну, смекаю. Только ведь не будут же они стрелять, дядя Семен! — После того как Вера проскочила сквозь оцепление, ей стало казаться, что стоят солдаты просто так: попугать видом своим. — Зачем им в рабочих стрелять?

На это я тебе, девушки, скажу: кто его знает…

Семен опять занялся своим делом, а Вера дальше побрела по двору, думая над его словами. Да, конечно, хотя заборы и высокие и солдаты вообще, может, не станут стрелять, а приготовиться к бою нужно.

Вере очень хотелось есть, но взять из корзины хотя бы только один пирожок она не смела, ей казалось это нечестным: взять самой, прежде чем она накормит отца и Савву.