Чтение онлайн

Вот Лиза Коронотова. В коротком полушубке, с закутанной в суконную клетчатую шаль головой. Укрывшись за толстыми листами котельного железа, она стоит и тоже стреляет из револьвера. Рядом с нею укреплено красное знамя восстания. Недавно пуля сбила его с крыши. Но подбежала Дарья и тут же подняла, а Лиза укрепила его у себя на баррикаде. Молодец! Не боится, что солдаты после этого стали стрелять в ее окно особенно яростно.

Лебедев взобрался на баррикаду, в узкую щель между брусьями бросил взгляд на площадку перед мастерскими, откуда вели огонь по окнам солдаты Зубицкого. Теперь они держат себя еще осторожнее, их напугала меткая стрельба дружинников. Одни отползли в канаву, за обратный скат невысокой насыпи, другие укрепились за штабелями шпал, за перевернутыми вагонетками. На рельсах лежит человек. Женщина… Пуховая шаль, завязанная под мышками, темно-синяя юбка, подшитые валенки… Что… что такое?.. Да это же Вера!.. Морозный воздух острой болью резнул Лебедеву горло, на мгновение задернул серым туманом глаза. Убили… Hp как, зачем она оказалась там? И Лебедеву вдруг припомнились испуг и тревога, отразившиеся на лице Веры, когда Порфирий предложил послать Савву. Да, конечно, она тогда еще задумала оберечь любимого от опасности. И вот… Бедная девушка!

Лебедев перебрался по брусьям к Лизе; она стояла здесь и должна была все видеть.

Лиза повернула к Лебедеву лицо, запорошенное железной окалиной, и тут же пригнулась: пуля ударила в лист железа, осыпав их обоих ржавчиной.

В который раз так… — испуганно проговорила она.

И, не дожидаясь расспросов Лебедева, сама взволнованно стала рассказывать, как Вера выбежала из пролома, постояла возле угла депо, оглянулась…

…Сердце у меня так и оборвалось. Крикнуть бы ей: «Воротись! Куда ты?» Все равно не услышит. И все тут, которые были рядом со мной, тоже… Ой, Василий Иванович, гляньте…

Дверь цеха распахнулась. Лавутин со двора втащил Савву, крепко держа парня за руку у плеча. Савва вырывался, выдергивал руку, кричал:

Гордей Ильич… Гордей Ильич, пусти!.. Пусти, я пойду. Может, она жива еще…

Лавутин не выпускал его, подтягивал к себе, убеждал:

Не смей! Не смей, говорю! Сам только зря погибнешь…

Лебедев быстро спустился вниз. Такое страшное горе у человека! Савва вовсе не владеет собой и способен бог знает на что. Какие слова найдешь, чтобы утешить его, ободрить? Ничем, никак не утешишь. Но вокруг тесное кольцо осады, и пули просверливают баррикады, смерть грозит многим. Сейчас нужны мужество и мужество, воля… Савву может привести в себя только приказ.

Опомнись!.. Слушай меня… Савва рванулся и от Лебедева.

Егор Иванович, не держи…

Стой! Я приказываю тебе!

Сжатым кулаком Савва потер лоб, протянул руку к Лебедеву:

Егор Иваныч, дай хоть вынести ее…

Ты видишь — сейчас невозможно. Тебя сразу убьют…

Снова распахнулась дверь, и в клубах белого пара вбежал Заговура. Лебедев бросился к нему.

Что случилось? Заговура постукивал зубами.

Нам все равно не удержаться… Прибыл еще эшелон… Нужно вступить в переговоры… Я не хочу этого делать без вас, но я… — Он тонко с отчаянием вскрикнул: — Я должен!

Вы должны продержаться до темноты. Не дать им ворваться во двор. Если у вас есть совесть! Если вы не предатель! — Лебедев оттеснил его к стене, схватил за портупею, тряхнул: — Заговура, через два часа наступит темнота, и мы вырвемся!

Заговура сунул руку в карман шинели, выхватил комок бумаги.

Вот… сейчас перебросили оттуда… Зубицкий в последний раз предлагает… обещает солдатам прощение… просить о прощении, если… сдадимся… Иначе — военно-полевой суд, — он кусал свои побелевшие, сохнущие губы, — солдатам скрыться невозможно… И тогда всем расстрел или каторга…

Заговура! Мы вырвемся и будем продолжать борьбу!

Прострочила по стене снаружи пулеметная очередь. Заговура молча потряс головой. Лебедев понял: он все равно сдастся — теперь или через два часа. А без его роты попытка соединить свои силы с восставшими в Красноярске бессмысленна. Значит, только уход в подполье, в конспирацию… А сейчас — продержаться до темноты.

Савва, ты слышал? Ты понял? Заговура сдается! Пойди приготовь шесть человек. Каждому топор, лом — что найдется. Как смеркнется, ступайте в конец двора, к паровозному кладбищу. Все соберемся — сразу проделать в заборе проходы. Будем прорываться.

Савва смотрел перед собой каким-то отсутствующим взглядом, хотя и силился понять, что говорит ему Лебедев. Автоматически повторял за ним:

Да… да… я понимаю… шесть человек… в заборе проходы… прорываться… Я сделаю, Егор Иванович…

Лебедев коротким порывистым движением обнял его и отпустил.

Савва, тяжело, я знаю. Не вздумай самовольничать. За жизнь всех людей сейчас отвечаешь. За революцию. — Лебедев сделал шаг к двери. — Заговура, идемте.

Куда?

Во двор. Проверять наружную оборону. Вы должны быть вместе со мной. — На ходу он жестко прибавил: — Чтобы вы не подняли белого флага.

Морозная мгла уже наполняла углы двора, а дальше, за забором, лежала серой неподвижной толщей. Ночь будет — хоть глаз коли. Хорошо! Стрельба стала реже. Видимо, Зубицкий выжидает ответа Заговуры. Сколько времени будет он выжидать? Засветло штурмовать он не станет. Зачем ему нести лишние потери? Впотьмах легче подойти к забору, взломать его и потом ворваться во двор и в мастерские. Надо опередить расчеты Зубицкого.

В каменных кладовых прямо на полу пылали костры из вагонных досок. Туда, сменяясь на баррикадах через каждый час, бегали греться осажденные. Особенно сильно зябли дружинники и солдаты из роты Заговуры, те, кто держал оборону снаружи корпуса главного цеха, у проходной, у вспомогательных цехов, препятствуя осаждающим взломать забор. На кострах в котлах и ведрах женщины таяли засыпанный паровозной гарью снег: Зубицкий приказал перекрыть трубы, и мастерские остались без воды. Дружинники подходили, черпали чем придется эту мутную жидкость, пили и сплевывали, когда на зубы попадались угольки. Шутили, смеялись: «Есть снег — мы и без воды проживем». Но лица у всех были измученные — видно, что люди держатся крайним напряжением воли.

Лебедев с Заговурой обошли все посты, все баррикады, построенные во дворе. Дружинники спрашивали:

Как там, не сымает осаду Зубицкий?

Они и сами теперь понимали: если Зубицкий не уйдет, им здесь гибель. А сдаться — позор, измена делу революции. И только ли позор? Тогда их всех перепишут и будут судить. Выходит, предать революцию, стать на колени — и потом все же на каторгу!

И когда Лебедев говорил каждому:

Как стемнеет, идем на прорыв, — лица рабочих сразу светлели.

Вот это правильно! Эх, Егор Иванович, сразу бы нам послушать тебя…

На баррикадах, которые защищала рота Заговуры, солдаты слушали Лебедева,' хмуро отмалчиваясь. Заговура прежде успел им внушить, что есть только одно спасение — сдаться. Кто-то даже спросил:

А когда поднимать белый флаг будем? Лебедев ответил:

Не будем!

Заговура, все время молчавший, сказал:

Когда уйдут те… кто не хочет сдаваться.

И Лебедев почувствовал, что эти слова Заговуре дались нелегко. Обезволенный страхом, он все же не хотел стать подлецом.

Они обошли весь двор и вернулись в здание главного цеха. Здесь их нагнал Буткин.

Лебедев, я все же не могу молчать! Долго вы будете продолжать это безумство? — выкрикнул он, забегая вперед и становясь на пути. — Я спрашиваю: долго?

Лебедев даже не замедлил свой шаг, хотя в голову ему так и ударило бешенство. Ответил он совершенно спокойно:

Пока не выведу отсюда людей. Вы, если хотите, тоже можете сдаться. А истерики прекратите немедленно. Я требую.

Буткин проводил его ненавидящим взглядом.