Проблема «бессознательного»
Шрифт:
Процесс усвоения и переработки информации приобретает значение приспособительной активности, очевидно, только в том случае когда информация может быть использована в целях регулирования. Эту идею неразрывной связи в живых организмах аспектов информационного и регулирующего очень хорошо выразил Rosenblatt, предложив называть «познающими» системами только такие, в которых реально осуществляется подобная связь. «Представления информации в виде образа на сетчатке, — говорит он, — недостаточно для решения вопроса о том, является ли данный организм познающим по отношению к визуально наблюдаемой окружающей среде. Для того чтобы решить этот вопрос, мы должны еще показать, что эта информация допускает возможность управления (разрядка наша. — Ф.Б.) некоторым заданным множеством реакций организма. Мы могли бы, например, утверждать, что человек, который машинально останавливается при красном свете, но не способен впоследствии объяснить, почему он остановился, является "познающим" организмом по отношению к красным сигналам на уровне открыто проявляющихся двигательных реакций, но не на уровне словесного воспоминания. Наоборот, неумелый пианист может быть "познающйм" по отношенйю к ошибкам в своей игре на словесном уровне, но не на уровне управления своими движениями. Таким образом, мы используем термин "познающий" для того, чтобы указать, что знание некоторого объема информации приводит к возможности управления определенным классом реакций» [233, стр. 70].
Мы привели эту длинную цитату потому, что в ней отчетливо сформулирована мысль о единстве информации и регулирования, если они рассматриваются как механизмы адаптации, и одновременно еще раз подчеркнуто характерное для всего нейрокибернетического направления отвлечение от параметра осознания (пешеход остается «познающей» системой по отношению к красному сигналу на уровне своей моторики и в том случае, когда осознание мотивов этой реакции у него отсутствует).
Приобретенная информация может быть использована в целях регулирования, очевидно, только в том случае, если на ее основе вносится какая-то упорядоченность в действия, т.е. вызывается антиэнтропический эффект. Создание же такой упорядоченности не может быть достигнуто без того, чтобы существовала определенная система «правил», определяющих значимость поступившей информации, определенных «критериев предпочтения», на основе которых происходит решение определенных тенденций реагирования», достаточно гибких, чтобы изменяться при изменении ситуации или задачи и одновременно достаточно инертных, чтобы продолжать оказывать направляющее влияние вопреки множеству потенциально возможных мешающих воздействий.
Эта, казалось бы, очевидная и не столь сложная идея неразрывного единства трехчленной структуры (информация — критерии предпочтения — антиэнтропический эффект) родилась, однако, явно под несчастливой звездой: так труден был путь ее проникновения в науку. Осознание адекватности этой идеи в психологии и ее оформление в виде представлений об «установке», как о факторе, который опосредует связь между информацией и регуляцией поведения, произошло уже давно, однако до сих пор далеко не ясно, как следует понимать физиологическую природу и психологический смысл подобных установок. В нейрофизиологии долгое время происходило досадное смешение представления об «установке» с представлением о «динамическом стереотипе», отражающем не менее важный, но качественно иной принцип организации реакций [46] .
46
В докладе на Х Международном психологическом конгрессе (Копенгаген, 1932) И. П. Павлов дал четкое определение «динамического стереотипа», как «слаженной уравновешенной системы внутренних процессов» [63, стр. 391]. Разъясняя это понятие, Павлов подчеркивает, что множество раздражений, падающих на большие полушария, «встречается, сталкивается, взаимодействует и должно, в конце концов, систематизироваться, уравновеситься», что и приводит в итоге к проявлениям динамической стереотипии. Далее И. П. Павлов приводит ряд примеров экспериментально созданных и клинически обусловленных динамических стереотипов, неизменно подразумевая под последними сложившиеся, зафиксировавшиеся системы «внvтренних процессов». оказывающие сопротивление при их ломке, вызываемой изменением характера стимуляции и, напротив, облегчающие развертывание реакций, если действующие на мозг раздражители хотя бы частичнo воспроизводят те, которые имеют место при начальных стадиях формирования соответствующих стереотипов (данные Э. А. Acpaтяна. Г. В. Сктпина и др.).
Эта тенденция способствовать определенному ходу событий при одной какой-то системе воздействий и препятствовять при другой действительно сближает в известном смысле понятие динамического стереотипа с понятием установки. Более того, установка, проявляющая себя как регулирующий факто,.предполагает, очевидно, существование динамических стереотипов (как «слаженных, уравновешенных систем внутренних процессов») и опирается на них. Однако сделать отсюда вывод, что понятия установки динамического стереотипа тождественны, было бы серьезной ошибкой.
Основное различие между ними заключается в том, что они выражают два разных принципа регулирования. Регулирование по принципу динамического стереотипа всегда отражает тенденцию к воспроизведению некоторой ранее сформировавшейся и потому упрочившейся системы реакций. Регулирование же по принципу установки свободно от этого ограничения. Сама установка как система возбуждений полностью, eстественно, детерминируется предшествующими воздействиями, но после того как она сложилась, она придает «значение» (в смысле, указанном выше, в основном тексте) поступающей информации и может облегчать возникновение различных форм активности, относительно независимо от того, имелся ли в прошлом точный аналог этих форм или нет.
Выражаясь иначе, можно сказать, что если при регулировании по принципу динамического стереотипа проявляется тенденция к «жесткой» детерминации реакций энертности нейродинамических процессов, то при регулировании по принципу установки наблюдаются только вероятностное детерминирование (если существует только «установка на что-то», то это почти всегда означает известную степень неопределенности конкретных форм предстоящей активности) и изменчивость процессов, на основе которых достигается нужный конечный приспособительный эффект.
Со сходных позиций подошел к проблеме взаимоотношения понятий установки и стереотипа реакций Moscovici [195, стр. 130-131].
Подчинение нейрофизиологических процессов принципу установки с предположительным выделением мозговых систем, преимущественно ответственных за формирование и работу установок, было намечено у нас впервые в работах грузинской психологической школы Д. Н. Узнадзе [20; 96, стр. 569—581], за рубежом — в работах Pribram [167, стр. 1323—1344; 222]; Fraisse [195, стр. 33—52], Paillard [195, стр. 7—31] и др. Что касается нейрокибернетических моделей, то только сторонники упоминавшегося нами ранее эвристического направления в полной мере оценили значение принципа установки как фактора регулирования поведения системы, что нашло свое характерное выражение во включении в созданный Newell, Shaw и Simon «вычислитель для решения задач общего типа» специальных механизмов селективного отбора [241, стр. 211]. В электронно-вычислительных же машинах обычного типа роль регулирующих установок выполняется в значительной степени иерархически построенной системой программ.
Какую же роль играет понятие об установке в обосновании представления о «бессознательном»? Здесь нам хотелось бы подчеркнуть несколько положений, важных для последующего анализа.
Как мы пытались показать выше, представляется весьма вероятным, что одной из наиболее важных функций неосознаваемой высшей нервной деятельности является ее участие в процессах переработки информации. Это участие, однако, также немыслимо без организующей роли установок (эквивалентом которых в кибернетических моделях являются системы программ), как невозможно без установок и регулирование реакций, происходящее на основе поступившей информации. Информация приобретает значение регулирующего фактора только после какого-то ее соотнесения с предсуществующей совокупностью «правил», «тенденций», «критериев» или, выражаясь более обобщенно, установок, придающих «вес» тем или другим ее элементам. И это важное положение теории регулирования сохраняет свое значение независимо от характера регулируемой системы, т.е. независимо от того, чем является эта система: электронно-вычислительной машиной, управляемой энергетической конструкцией, физиологическим органом, выполняющим вегетативные функции, или мозгом. Само собой разумеется, что материальное воплощение и функциональное выражение установок будет во всех этих случаях различным, однако как логический компонент процесса регулирования установка так же неотъемлема, как неотъемлемы компоненты «сличения» и «корригирования», происходящего на основе обратной связи.
Для представления о «бессознательном» эти общие положения теории регулирования имеют особое значение потому, что они обращают внимание на необходимость сделать второй шаг, коль скоро сделан первый. Допустив связь неосознаваемых форм высшей нервной деятельности с переработкой информации, мы тем самым принимаем связь этой деятельности с формированием установок. Именно это мы и подразумевали выше, говоря об основных аспектах, в которых нейрокибернетическое направление углубило теорию «бессознательного», — об аспекте неосознаваемой переработки информации и об аспекте неосознаваемых установок, — как о двух сторонах процесса регулирования любых проявлений приспособительной активности организма.
Представление о том, что функцией неосознаваемой высшей нервной деятельности является не только переработка информации, но также формирование установок, имеет совершенно особое значение в плане дискуссии с традиционным психоаналитическим толкованием функций «бессознательного».
Согласно психоаналитической трактовке, основным содержанием «бессознательного» (или «подсознательного») являются различного рода эмоции и аффекты, регулирующее воздействие которых на поведение оказалось нарушенным из-за их «вытеснения». Не оперируя такими представлениями, как «информация» и «установка», проникшими в психологию и неврологию лишь в значительно более позднем периоде, психоаналитическая концепция тем не менее отразила (пусть на языке скорее XIX, чем XX века) факт регулирующих воздействий, оказываемых «бессознательным» на поведение. Не располагая системой адекватных понятий, которая позволила бы вскрыть очень своеобразный механизм, лежащий в основе подобных воздействий, психоаналитическая концепция, как и другие примыкающие к ней направления, использовала по необходимости упрощенный прием, представляющийся нам теперь даже несколько наивным. Она стала трактовать «бессознательное» антропоморфно, полностью уподобив его отношение к регуляции поведения тому, которое характерно для нормального сознания. Именно отсюда вытекает специфическое для психоанализа понимание «бессознательного» как системы мотивов, противостоящей сознанию, как чего- то наделенного почти всеми основными аттрибутами человеческой психики: способностью желать, накапливать интенсивность аффекта, стремиться к определенной цели, искать обходные пути для удовлетворения потребности удовлетворяться или не удовлетворяться достигнутым и т. д. Над вопросами же, как понять парадокс «неосознаваемого аффекта», к чему сводится психологически и физиологически подобный неосознаваемый аффект, не превращается ли он при достаточной «выключенности» осознания всего лишь в зафиксировавшуюся систему тенденций регуляции, т. е. по существу в систему установок — над всеми этими вопросами психоаналитическое направление никогда особенно не задумывалось.
Для того чтобы разобраться в этих сложных вопросах, следует прежде всего уточнить связь между понятиями установки и эмоции.
Мы не будем сейчас касаться представлений о физиологических основах эмоций, разрабатывавшихся многими авторами после создания известной теории Джемса—Ланге [Cannon (124), Bard (107), Papez (218), Lindsley (199), MacLean (167, стр. 1723—1744), Gellhorn и Loofbourrow (163) и др.]. Важность этих представлений, особенно тех из них, которые раскрывают связь эмоциональных состояний с определенными мозговыми системами (например, с системой гиппокамп — мамиллярные тела гипоталамуса — переднее ядро таламуса — поясная извилина «висцерального мозга»), с уровнями активности симпатического и парасимпатического отделов гипоталамуса и т.п., очевидна. Этот анализ лежит, однако, не в том логическом аспекте, который нас сейчас интересует. Более близка к этому аспекту «биологическая теория эмоций», разработанная П. К. Анохиным [2; 4, стр. 339—357], по которой эмоциональное состояние является функцией «обратной информации от результатов совершенного действия», выполняющей тормозящую или, наоборот, активирующую роль (в зависимости от совпадения или, наоборот, от несовпадения «достигнутого» с «параметрами акцептора действия»). Основной момент, который в интересующем нас плане следует подчеркнуть, мы предпочли бы выразить так.
Установка как выражение определенной регулирующей тенденции может в очень многих случаях никакими переживаниями и, следовательно, никаким аффективным или эмоциональным тоном не сопровождаться [именно это, по-видимому, происходит при выполнении более или менее «автоматически», неосознаваемым образом регулируемых действий]. Если, однако, возникают осознаваемые аффективно окрашенные переживания, то очень трудно представить подобный эмоциональный сдвиг как не связанный с реализацией или, напротив, с задержкой реализации каких-то предсуществующих «тенденций к реагированию», какой-то системы установок, придающей «вес» (значение) поступившей информации [47] .
47
Понимание, связывающее эмоцию с информацией через промежуточную инстанцию установки, приближается в какой-то мере к предложенной недавно во многом интересной «информационной» теории эмоции (П. В. Симонов [82]), хотя и не во всем с последней совпадает.
Преимуществом изложенного понимания является и то, что оно делает более ясным, чем именно становится психологически, в о что трансформируется эмоция, которая перестала не только «осознаваться», но и «переживаться» как некоторая субъективная данность. Для того чтобы это лучше понять, обратимся к такому конкретному примеру.
Допустим, что субъект испытал какое-то сильное чувство — возмущение чем-либо или, наоборот, приязнь, положительное отношение к кому-либо. Были моменты, когда это чувство отчетлив во осознавалось, когда внимание приковывалось к этому чувству. Спустя какое-то время субъект неизбежно переключался мысленно на другое. Можно спросить: что же происходит с чувством, когда человек перестает о нем думать? Оно исчезает, перестает существовать? Или оставаясь психологически тем же. чем оно было paнее, оно перестает переживаться. потому что становится недоступным сознанию? Нетрудно заметить наивность обоих этих предположний. Юноша, конечно, не перестает любить девушку, как только он перестает думать непосредственно о ней, eгo чувство от
такого неизбежного переключения внимания, конечно, не исчезает. Но отнюдь не легче принять гипотезу, по которой чувство, оставаясь неизменным как переживание, только «смещается» в подобных случаях куда-то, только вытесняется в какую-то особую «подсознательную» область психики. Ничего, кроме стремления перевести психологические факты на язык наглядных образов. такая гипотеза не выражает.
Когда мы перестаем фиксировать внимание на определенной эмоции, например на чувстве любви, эмоция от этого, конечно, не исчезает. Но в какой форме, в каком смысле она сохраняется? Она сохраняется в том смысле, что однажды возникнув, она перестраивает определенным образом систему нашего поведения, создает (независимо от того проявляется ли она в данный момент или нет) определенную направленность наших действий, стремление реагировать определенным образом, предпочтительность одних поступков и избегание других, словом, создает то, что не только в психологии, но и в обыденной печи называется определенной «установкой». Именно в этом и только в этом смысле мы можем говорить, что наши чувства стойко сохраняются в нас, несмотря на то, что явления, к которым привлекается наше внимание, содержания наших осознаваемых переживаний непрерывно изменяются. Наши аффекты и стремления стойко живут в нас в виде установок. Парадоксальное же представление о «вытесненных». т. е. переживаемых субъективно чувствах следует оценить в лучшем случае как попытку выразить очень сложные факты без помощи специально для этого разработанных строгих научных понятий.
Если мы согласимся с таким общим пониманием взаимоотношения «установки» и «эмоции», то вместо традиционной психоаналитической схемы, по которой «бессознательное» воздействует на поведение благодаря содержащимся в нем и стремящимся к реализации вытесненным аффектам, перед нами возникает другая, более строго формулируемая и экспериментально верифицируемая. Неосознаваемая высшая нервная деятельность, выполняя функцию переработки информации, оказывается неизбежным образом связанной одновременно с формированием и реализацией установок, на основе которых происходит регуляция поведения. Эти установки, оставаясь весьма часто не только неосознаваемыми, но и непереживаемыми, проявляются функционально лишь как своеобразные «программы», как системы критериев, как регулирующие тенденции, о существовании которых можно судить по динамике поведения и биологических реакций. Именно так и только так может проявляться объективно регулирующая роль «бессознательного». Если же возникают более или менее ясно осознаваемые положительные или отрицательные эмоции, то они почти всегда являются только сигналом «консонанса» или «диссонанса» между теми же установками (предписаниями «программ») и поведением, в котором эти скрытые регулирующие факторы находят или не находят свое окончательное выражение.
Можно заранее предвидеть, что обоснованно отрицательное отношение, которое установилось у нас к любым психоаналитическим построениям, вызовет на этом этапе нашего анализа настороженность: не идем ли мы, принимая изложенное выше понимание взаимоотношения эмоций и установок, на поводу у психоаналитической концепции? Не удовлетворяемся ли мы чисто словесной подстановкой, заменяя понятие «вытесненная эмоция», понятием «неосознанная установка»? Не сохраняем ли мы при такой постановке специфический для психоаналитического направления стиль понимания всей проблемы взаимоотношений между «бессознательным» и «сознанием» и не придем ли мы, опосредуя связь между «бессознательным» и «сознанием» через понятие «установки», к тем же по существу выводам, которые делает психоаналитическая теория, опосредуя ту же связь через понятие «вытесненного аффекта»? Отвечая на эти вопросы, следует подчеркнуть несколько положений, имеющих принципиальное значение.