Чтение онлайн

– Возьми на первое время. Меня увидишь, без знака не подходи. Вот номер моего мобильного телефона и еще два номера криминалиста Суворова. Верхний служебный, второй домашний. К нему можешь обращаться, как ко мне. Все.

– Сейчас Любу разбужу и вперед, – сказал Глеб, поняв, что разговор окончен.

– Зачем наших красавиц тревожить? Записки настрочим, проснутся, прочитают, – посоветовал Ерожин. Михеев собрался быстро. Подполковник за это время едва успел написать Наде несколько слов.

Отследив, как Глеб завел свой старенький «жигуленок», Ерожин взглянул на часы. Стрелки показывали половину восьмого. Петр Григорьевич достал из кармана мобильный телефон и набрал номер Рудика. Секретарь фонда явно еще находился в мире сновидений, но, услыхав голос шефа, моментально проснулся.

– Рудик, сегодня ты мне нужен. Поезжай в фонд и жди. Я или позвоню, или приеду.

– Петр Григорьевич. У нас скопилось много вопросов. Без вашей подписи стоят контракты с австрийцами, – пожаловался секретарь.

– Сегодня все подписи получишь, – пообещал Ерожин. Убрав телефон в карман, подполковник тронул с места и полетел в сторону Садового кольца. Москвичи начали просыпаться, и машин на улице с каждой минутой прибавлялось. На Ленинском проспекте Петр Григорьевич притормозил и стал внимательно оглядывать старинные корпуса Градской больницы. Напрягая память, он пытался найти нужную арку. Память не подвела. Через минуту он вышел из машины у входа в тот самый корпус, где почти месяц провалялся с пулевым ранением. Охрана не хотела впускать постороннего мужчину, но Ерожин ткнул под нос крепкому парню в камуфляжном костюме удостоверение и, получив халат, отправился на поиски своего бывшего отделения. Оно находилось на третьем этаже. Ерожину стали попадаться знакомые лица в белых халатах. Дежурила по отделению молоденькая медсестра Сима. Бывшего пациента девушка не узнала. Это было неудивительно. Сейчас он вовсе не походил на раненого калеку с забинтованной грудью. Остановившись возле столика дежурной, Петр Григорьевич мучительно вспоминал фамилию профессора, потерявшего ногу в Афганистане.

– Профессор у себя? – спросил он у Симы, в надежде, что за время разговора фамилия выплывет, и не ошибся.

– Ермаков в своем кабинете. А вы, собственно, по какому делу? – строгим тоном спросила медсестра.

– По личному. Я его больной, – гордо сообщил Ерожин и направился вглубь отделения. На двери профессорского кабинета висела табличка, прочитав ее, Петр Григорьевич получил и имя-отчество Ермакова. Профессора звали Константин Филиппович. В отличие от Симы, профессор Ерожина узнал сразу.

– Наш герой явился, – улыбнулся он, продолжая помешивать чай в подстаканнике. – Рана беспокоит?

– Вы меня помните?! – обрадовался Петр Григорьевич.

– Как же не помнить? Не к каждому пациенту заместитель министра наведывается, – ответил Ермаков и указал на маленький диванчик напротив своего письменного стола. Подполковник уселся на краешек и обратил внимание на трость, что стояла возле профессорского кресла. «По улице ходит с палкой», – отметил про себя Ерожин. Профессор предложил гостю чай, но подполковник перешел к делу. Он по-военному четко обрисовал картину. Ермаков полез в ящик письменного стола, полистал тетрадь и, что-то отметив карандашом, задумался:

– У нас теперь, как у всякой порядочной больницы, – тут профессор подмигнул Ерожину, – имеется коммерческое отделение. Если ваш подопечный в состоянии понести расходы, у него есть шанс. Но имейте в виду, палаты с джакузи и телевизором не будет.

– Это я понимаю, – заверил Ерожин. – Важно другое.

– Что же это другое, если не секрет? – насторожился Ермаков.

– Важно, чтобы лечить моего друга взялись вы, – пояснил Петр Григорьевич.

– За доверие спасибо, но учтите, я не Бог. – Профессор внезапно поднялся и подошел к Ерожину. – Скиньте куртку и рубашку, – приказал он. Петр Григорьевич молча повиновался. Профессор жесткими пальцами простучал вокруг шрама от пулевого ранения и удовлетворенно сообщил: – Заросло как на дворняге. Давай заодно сердечко послушаем. – Константин Филиппович наклонился и приложил ухо к груди бывшего пациента. – Силен. Как будто и не задело. А ведь сантиметри-ка не хватило до кондрата!

Вернувшись за стол и еще раз заглянув в тетрадь, профессор сообщил Петру Григорьевичу, что завтра утром готов принять его друга.

Спускаясь вниз, подполковник отметил, что, судя по стрелкам на круглых больничных часах, его визит к профессору занял тридцать пять минут. По дороге к центру уже образовались пробки. В столице начинался час пик. С трудом, за сорок минут, Ерожин пробился к Гнездниковскому переулку. Рудик сидел за своим секретарским столом и при виде Ерожина засиял как солнышко. Петр Григорьевич тоже не смог сдержать улыбки. В его присутствии серьезный секретарь никогда не улыбался. Быстро покончив с бумагами, Ерожин объяснил Рудику, куда и как перевозить Севу. Они вместе отзвонили Вере, и вопрос о дальнейшем лечении Кроткина Петр Григорьевич посчитал решенным.

– У нас в холодильнике жратва есть? – Подполковник внезапно ощутил волчий голод. Рудик вскипятил скоростной чайник. В холодильнике директорского кабинета имелись икра и вобла. Вместо хлеба секретарь отыскал галеты. Запивая странный бутерброд чаем из пакетика, Ерожин отзвонил Ивану Григорьевичу и попросил генерала наведаться в офис. По его мнению, эстонцы подготовительные работы закончили и нуждаются во внимании заказчика.

Выруливая на Ленинградское шоссе, временный директор фонда удовлетворенно подумал, что занять Грыжина ремонтом сейчас очень кстати. Нельзя оставлять пенсионера наедине с его горестными мыслями. На этом гражданская деятельность Ерожина в Москве заканчивалась. Подполковник ехал на войну.

Следователь Сиротин проснулся совершенно больным. Из носа текло, словно из худого крана, глаза слезились, и градусник показывал тридцать семь и восемь. Супруга Владимира Макаровича служила врачом. Ольга Сергеевна утром, вела амбулаторный прием и остаться лечить мужа не могла. Она налепила ему горчичники, поставила на тумбочку кружку горячего молока с медом и, пообещав вернуться пораньше, ушла в поликлинику. Дочь Катя еще раньше убежала в школу. Глава семьи остался в тишине пустой квартиры и, маясь под горчичным огнем, думал о том, что проваляться несколько дней на больничном ему сейчас на руку. В половине десятого позвонил Семякин. Всеволод Никанорович болезни своего следователя не очень огорчился:

– Нашел время! – добродушно ворчал он в трубку. – Меня со всех сторон дергают. Журналисты плетут версий о заказном политическом убийстве, а ты в соплях.

По голосу Сиротина начальник управления не мог заподозрить работника в симуляции, но в его ворчании искреннего огорчения майор не услышал.

«Заказное убийство! Как бы не так», – положив трубку, подумал Владимир Макарович. По его убеждению все, кто мог заказать такое убийство, находились в ту ночь в трех машинах у подъезда убитого. И мотивов для «заказа» депутата у городских воротил майор Сиротин не усматривал. В областном центре слишком прозрачны отношения влиятельных фигур, и все конфликты быстро выплывают наружу. Поэтому майору слова Семякина о заказном убийстве показались бравадой. Удивил лишь тон начальника. Еще в субботу тот паниковал и торопил со следствием, а сейчас по телефону стал подозрительно добреньким.

Владимир Макарович, кряхтя, содрал с себя горчичники, высморкался в большое полотнище разодранной на носовые платки старой простыни и уселся на подушку. Когда следователь сидел, нос закладывало не так быстро.

Недельный тайм-аут по болезни устраивал майора, потому что он попал в затруднительное, можно сказать, чрезвычайно затруднительное положение. Один из лучших преферансистов города, Сиротин держал сейчас в своих руках «мизер», но не решался раскрыть карты. Он не торопил молодую практикантку Назарову, хотя та копалась со сбором «пальчиков» слишком долго, обходил стороной лабораторию и лично криминалиста Суворова. Следователь тянул время. Виктору Иннокентьевичу он открыл только часть правды. Поведав, что анонимный «доброжелатель» сообщил место, где хранится пистолет убийцы, следователь умолчал о главном. По телефону ему назвали и фамилию убийцы. Огласка этой фамилии грозила скандалом не только в самом управлении, но могла стать сенсацией во всем ведомстве. К Суворову Владимир Макарович относился с уважением и вовсе не торопился пятнать имя криминалиста.